Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

с ума золотыми искрами, пляшущими вокруг зрачка, — встретились с моими. Сцепились. Врезались. И на его губах, медленно, мучительно, расцвела та самая улыбка. Улыбка, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, а воздух вокруг становился горячим и вязким. Он выглядел… да уничтожат его боги, он выглядел не просто хорошо. Он выглядел так, будто сошел с полотна безумного художника, задумавшего изобразить само искушение. Идеально сидящая белая рубашка, закатанные до локтей рукава, открывающие сильные предплечья с проступающими венами. Вчерашняя щетина, которая делала его лицо еще более мужественным, еще более опасным.

Мое сердце, мое предательское, глупое, не знающее дисциплины сердце, пропустило удар. Просто взяло и пропустило, сбившись с ритма, а потом поскакало галопом. Дыхание перехватило, как будто кто-то сдавил горло невидимой рукой. Я хотела развернуться и уйти. Честно, всеми святыми клянусь, хотела. Сделать вид, что я забыла что-то в комнате. Что мне срочно, сию секунду нужно в библиотеку, пока там не разобрали все столы. Что я вообще не голодна, и мой завтрак — это пустой чай и разочарование. Но ноги… ноги отказывались слушаться. Они приросли к полу на долю секунды, а затем, повинуясь не моему мозгу, а какому-то древнему, животному инстинкту, понесли меня вперед — прямо к нему, — и я ничего, совершенно ничего не могла с этим поделать.

— Доброе утро, Тайл, — произнес он, когда я приблизилась на расстояние, достаточное для того, чтобы он мог меня рассматривать. Его голос обволакивал. Он был теплым, как расплавленный мед, как нагретый солнцем камень, с легкой хрипотцой, от которой у меня всё внутри переворачивалось. — Ты сегодня прекрасно выглядишь. Особенно для той, кто, судя по всему, совсем не выспалась. Кошмары не мучили?

Я чуть не поперхнулась воздухом. Чуть не закашлялась, как последняя дура. Он что, прочитал мои мысли? Он что, залез в мою голову? Мог ли он видеть мой сон? Нет. Исключено. Это невозможно. Мой разум был закрыт, я всегда держала ментальные щиты. Это просто совпадение. Дурацкое, нелепое, издевательское совпадение.

— Доброе утро, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо и профессионально. Как и подобает бывшему наставнику. Получилось, наверное, похоже на карканье вороны. — Нет. Спала как убитая. Без снов.

Он чуть склонил голову набок, и в его глазах заплясали те самые черти. Опасные, веселые, понимающие. Он знал. Он всегда всё знал.

— Врешь, Тайл, — сказал он мягко, почти ласково, но так уверенно, что у меня мурашки побежали по спине. — У тебя глаза красные. И ты только что дернулась, когда я спросил про кошмары. Вот здесь, — он легонько коснулся пальцем уголка моего глаза, и я отшатнулась как от удара током, — и здесь, в зрачках, написано, что тебе что-то снилось. Что-то… волнующее. Будоражащее. Что-то, от чего ты не можешь отделаться до сих пор.

Его палец всё еще был поднят, почти касаясь моей скулы, но я чувствовала жар, исходящий от его кожи. Я ненавидела его за эту проницательность. Ненавидела и боялась.

— Мне снился экзамен по анатомии, — отрезала я, отстраняясь еще на полшага. Мой голос стал ледяным. — Мышечные ткани, костные структуры. И это, знаешь ли, не твое дело.

— Конечно, — согласился он, но его тон, его мягкая, кошачья улыбка, его полуприкрытые веки яснее всяких слов давали понять: он не поверил ни единому моему слову. — Экзамен по анатомии. Именно он заставляет тебя краснеть до корней волос и сжимать кулаки. Интересно, какой же раздел анатомии вызывает такую реакцию?

У меня внутри всё взорвалось. Краска, предательская, горячая, залила не только щеки, но и шею, и даже мочки ушей. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы выдать какую-нибудь уничижительную колкость, поставить его на место, напомнить, что я больше не его наставник, но и не его подружка. Но он опередил меня. Он сделал шаг в сторону, освобождая мне проход, и слегка поклонился, указывая на залитый утренним солнцем свободный столик у окна. Жест был плавным, полным скрытой грации хищника.

— Позавтракаем вместе? — спросил он, и это был не вопрос. Это была констатация факта. — Я как раз взял круассаны. И имбирный чай. Твой любимый. Видишь, я помню.

И мой план рухнул. План «Библиотека», план «Забыть», план «Холодная отстраненность» — всё полетело в бездну. Потому что он помнил. Он помнил, какой чай я люблю. Он стоял здесь, на моем пути, с этим чаем и этими круассанами, и смотрел на меня так, будто всё уже решено. Будто у меня нет выбора. И самое ужасное — в этот момент, глядя в его серые, полные золотого огня глаза, я поняла, что выбора у меня действительно нет. Я пропала.

Глава 36

Воздух в столовой был спертым, густым, пропитанным запахом вываренной капусты, подгоревшего масла и металлическим привкусом от начищенных до блеска подносов. Этот запах, казалось, въедался в одежду, в волосы, в саму душу. Я стояла напротив Лайама, сжимая в вспотевших пальцах ремешок сумки так, словно это была рукоять спасительного меча, способного разрубить это напряжение. Он смотрел на меня, и его взгляд — этот невозможно теплый, обволакивающий серый шторм — выбивал из легких весь кислород.

Я уже открыла рот. Губы приоткрылись ровно настолько, чтобы исторгнуть короткое, рубящее, как удар хлыста, слово: «Нет». Решительно. Твердо. Бесповоротно. Я представляла, как это будет выглядеть со стороны: ледяная вежливость, легкий кивок, благодарность за потраченное время и эффектный, гордый разворот на каблуках к тому спасительному дальнему столику в углу, где меня ждали верные союзники — одиночество, покой и абсолютная, герметичная тишина.

Там не было места этой невыносимой дрожи в коленях, там не было этих серых глаз, которые, казалось, видели меня насквозь, считывая с кожи каждую мурашку. Я уже набрала полную грудь воздуха, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную бездну, уже сформулировала отказ — вежливый, филигранный, но способный заморозить кровь в жилах быстрее, чем любое боевое заклинание, — когда мой взгляд, брошенный поверх его широкого плеча, споткнулся и разбился вдребезги о реальность.

В столовую входил Корнелиус Монтгомери. Собственной персоной. И это явление было сродни маленькому стихийному бедствию, заключенному в шелк и наглухо застегнутый на все пуговицы сюртук бутылочно-зеленого цвета. Цвета тины, цвета застоявшейся воды, цвета тоски.

Он шествовал, и в этом шествовании было столько самолюбования, что воздух вокруг него, казалось, должен был звенеть и искриться от перенасыщения эго. В глазу его поблескивал монокль — нелепый, архаичный аксессуар, который он носил не ради плохого зрения, а ради того, чтобы мир лучше видел его,