Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

он, и его голос вдруг потерял все игривые нотки. Он стал серьёзным, тихим, обволакивающим. В нём не было ни обиды, ни разочарования. Только тепло. Бесконечное, обезоруживающее тепло. — Ошибкой. Рефлексом. Благодарностью. Называй это как хочешь, Тайл, придумывай любые оправдания. Но ты ответила. Твои губы, твоё тело, твоя душа — они мне ответили. И этого ты не сможешь отрицать. Даже себе.

Я открыла рот, чтобы возразить — и закрыла. Воздух застрял в горле, потому что он был прав. Чёрт бы его побрал, он был абсолютно, стопроцентно прав. Я ответила. Я хотела этого поцелуя так же сильно, как боялась его. И он это знал. И я это знала. И эта тишина между нами была громче любых криков.

— Ты невыносим, — прошептала я одними губами, сдаваясь.

— Ты тоже, — ответил он с той же нежностью, глядя мне прямо в глаза. — Но я к этому уже привык, Эйра. И знаешь что? Мне это нравится.

Он развернулся первым. Медленно, словно давая мне время сбежать или окликнуть его. Но не оглядываясь. Он зашагал вперёд — туда, где в сгущающихся сумерках уже скрылись наши друзья. А я стояла на дороге, как соляной столб, всё ещё прижимая ладонь к горящим губам, и смотрела ему вслед. Его спина, обтянутая лохмотьями, была прямой. Сердце колотилось в горле, заглушая все разумные мысли. Я не знала, что чувствую — злость, стыд, страх или что-то совсем другое. Что-то, чему я больше не могла и, самое страшное, больше не хотела сопротивляться. Что-то, что расцвело во мне буйным цветом прямо посреди выжженной пустоши.

Я догнала его через минуту. Сердце всё ещё грохотало, ноги заплетались, но я догнала его. Он ничего не сказал. Просто покосился на меня, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, но такой тёплой улыбке. И мы пошли дальше вместе — плечом к плечу, не касаясь друг друга, но между нами больше не было той стены, которую я строила три года. Его поцелуй разрушил её до основания, разнёс в пыль, и я стояла посреди этих руин, не зная, хочу ли я её восстанавливать. И с ужасом осознавая, что ответ на этот вопрос — нет.

Глава 35

Я проснулась не плавно, не мягко, не так, как просыпаются по утрам выходного дня, когда солнце нежно ласкает веки, а сознание лениво выплывает из дрёмы. Нет. Меня выдернуло из сна рывком — грубо, безжалостно, будто невидимая исполинская рука схватила за шкирку и вышвырнула из черного омута бессознательного в суровую реальность. Я распахнула глаза так резко, что на мгновение перед ними всё поплыло — серые тени, бледные лучи рассвета, очертания мебели. Воздух вырвался из легких судорожным, рваным выдохом, словно я и правда только что вынырнула с десятиметровой глубины, где меня держали, не давая вздохнуть.

Сердце… О боги, сердце! Оно не билось — оно колотилось, гремело, грохотало где-то у самого основания горла, в яремной ямке, пульсируя так, что я чувствовала этот бешеный ритм даже кончиками пальцев, впившихся в скомканную простыню. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот внутренний шторм, и почувствовала сквозь тонкую ткань ночной рубашки, как кожа пылает. Она горела. По телу, от самой макушки, от корней волос до самых пят, разливалось то самое, предательское, вязкое, как патока, тепло. То, от которого щеки вспыхивают алым, а колени становятся ватными, непослушными, будто из них разом вынули все кости.

За окном медленно, лениво, словно нехотя, занимался рассвет. Небо только-только начинало окрашиваться в нежнейшие, пастельные тона — от бледно-розового, как лепестки яблони, до полупрозрачного золотистого у самого горизонта. Робкие лучи, еще не набравшие силу, просачивались сквозь неплотно задернутые шторы, и комната тонула в зыбком, призрачном утреннем полумраке, где все предметы теряли четкость и казались лишь размытыми тенями. На спинке кровати Миры, прямо напротив меня, нахохлившись и превратившись в пушистый серый шар с длинным хвостом, спал Архимед. Мой верный, мой ворчливый, мой вечно всем недовольный фамильяр. Он спрятал клюв под крыло и тихо, мерно посапывал, абсолютно безмятежный в своей птичьей уверенности, что мир стоит на месте и ничего экстраординарного не происходит. Сама Мира, уткнувшись лицом в подушку, дышала глубоко и ровно, и золотистая прядь волос прилипла к ее щеке.

Всё было как обычно. До боли, до зубного скрежета, до крика обычно. Кроме одного. Мне снова приснился он.

Я села на кровати. Движение вышло резким, почти механическим, как у сломанной куклы, которую дернули за ниточку. Продолжая прижимать ладонь к груди — туда, где всё еще металось загнанной птицей сердце, — я уставилась в стену прямо перед собой. Невидящим взглядом. Мои глаза были широко распахнуты, но я не видела ни выцветших обоев, ни трещинки, змеящейся от потолка к окну. Перед моим внутренним взором всё еще стоял он. Его глаза. Его губы. Его руки.

Сон был ярким. Нет, не так. Сон был чудовищно, пугающе, до дрожи реальным. Таким реальным, что я до сих пор — вот прямо сейчас, сидя на своей кровати в холодной комнате, — ощущала фантомные прикосновения. Я чувствовала его ладони на своей спине, помнила каждое движение его пальцев, как они скользнули вверх по позвоночнику, зарывшись в волосы на затылке. Я чувствовала его губы на своих губах — теплые, мягкие, но настойчивые, требовательные, словно он пил меня, умирая от жажды. Я чувствовала биение его сердца под своей щекой — мощное, частое, отдающееся эхом в моих собственных ребрах. Я чувствовала запах. Тот самый, сводящий с ума, запах — смесь мяты, свежего горного ветра и чего-то неуловимо электрического, как воздух после грозы. Озона. Молний. Тепло его кожи обжигало даже сейчас, когда я проснулась. Я помнила, как подогнулись мои колени, как мир качнулся и поплыл, когда он притянул меня ближе, вплотную, стирая все мыслимые и немыслимые границы между нашими телами.

Это был тот самый поцелуй. Тот, что случился вчера. На дороге, после практики. Когда воздух пах пылью и полынью, а заходящее солнце окрашивало всё в драматический багрянец. Только во сне всё было иначе. Во сне поцелуй длился бесконечно, растягиваясь в вечность, наполняя каждую клеточку моего тела огнем. И, что было самым ужасным, самым немыслимым, самым сокрушительным, — во сне я не отскакивала от него. Я не кричала, не возмущалась, не выставляла вперед руки, защищаясь от этого наваждения. Я не требовала объяснений. Я просто стояла, замерев, и позволяла ему целовать себя. Позволяла его языку скользнуть