Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

был на моей стороне. В этот самый момент, когда я уже мысленно прощалась с остатками рассудка, раздался стук в парадную дверь. Громкий. Уверенный. Властный. Такой стук, от которого вибрирует не только дверное полотно, но и хрустальные подвески на люстрах. Все, кто был в гостиной — отец, леди Монтгомери, даже сам Корнелиус, — синхронно вздрогнули.

— Мы ждем еще кого-то? — спросил отец, недоуменно откладывая сложенную газету и поправляя пенсне. На его лице отразилось искреннее замешательство.

Глава 41

Сквозняк ударил по пламени свечей в холле, заставляя тени на стенах исполнить дикий, шаманский танец, и на пороге, словно материализовавшись из холодного вечернего тумана, возникла семья ap'Шайн. В полном составе.

Сесиль и Марк, чёрт бы их побрал, уже были здесь, вгрызлись в нашу гостиную, как в мягкую почву, и теперь к ним присоединилось тяжёлое орудие. Высокий, статный мужчина, в чьей осанке читалась многовековая история побед и подавления бунтов, стоял на шаг впереди. Лорд ap'Шайн. Глава семейства. Благородная седина на его висках не выглядела признаком возраста — она выглядела как патина на бронзе, как доказательство того, что этот клинок прошёл через сотни битв, не затупившись. Я видела его всего раз в жизни, на каком-то удушающе-официальном приёме много лет назад, и тогда он показался мне живым монументом, сошедшим с постамента. Сейчас он не стал человечнее. Он стал опаснее.

Рядом с ним, вцепившись в его локоть пальцами, унизанными кольцами старой работы, стояла леди ap'Шайн. Женщина, чей острый, проницательный взгляд, казалось, сканировал пространство, считывая все наши грязные секреты, все заначки, все скелеты в шкафах, и сортировал их по алфавиту. Её улыбка была тем самым оружием массового поражения, которое могло быть и тёплым, как летний полдень, и опасным, как лезвие, скрытое в муфте. Она играла в эту игру дольше, чем я жила на свете, и, в отличие от леди Монтгомери, её козыри не были нашиты на рукава — они прятались где-то глубоко, в тайных карманах её элегантного, явно сшитого на заказ платья цвета воронова крыла.

А за их спинами, чуть поодаль, прислонившись плечом к дверному косяку так, будто этот дом с его трёхсотлетней историей был дешёвой таверной у обочины, засунув руки в карманы брюк с той невыносимой, ленивой грацией, от которой у меня всегда подкашивались колени и путались мысли, стоял он. Лайам.

Свет от канделябра падал на его лицо, выхватывая из полумрака упрямую линию подбородка, тень от ресниц и ту самую улыбку. Медленную, тягучую, как патока. Улыбку человека, который знает, что битва ещё не началась, но победа уже у него в кармане. Он не смотрел на интерьер, не оценивал обстановку. Он смотрел на меня. Испепелял. Раздевал до самых нервов.

— Ой, у вас гости? — произнесла леди ap'Шайн, и её голос, переливчатый и мелодичный, прозвучал так чертовски невинно, будто она действительно случайно, прогуливаясь по нашему захолустному кварталу в десяти милях от их родового поместья, решила заглянуть на огонёк. Её интонация была шедевром актёрской игры: лёгкое удивление, капля смущения, море доброжелательности. — А мы тут мимо проезжали. Решили заглянуть. Вы же не против, правда?

Мать замерла так резко, будто налетела на невидимую стену. Я буквально видела, как в её голове с бешеной скоростью, обгоняя звук, прокручиваются варианты. Математический расчёт, достойный главного казначейства королевства. С одной стороны чаши весов — Монтгомери. Надёжные, предсказуемые, с деньгами, пахнущими новой монетой, уже сидящие в нашей гостиной, как вареники в сметане, уже почти считающие меня своей невесткой, овцой, которую осталось только пометить фамильным клеймом.

С другой стороны — ap'Шайны. Семья с гораздо более древним, более свирепым родом. Их корни уходили в такую глубину истории, где деньги Монтгомери ещё были глиной под ногами крестьян. Гораздо большее влияние, гораздо более громкое имя. И, что самое главное, с сыном. С сыном, который, в отличие от Корнелиуса, не носил дурацкий монокль, не говорил о себе в третьем лице, не был похож на разваренную креветку и смотрел на мир так, словно мир принадлежал ему по праву завоевателя. Мать сделала выбор мгновенно. Стратегический гений чистой воды. Она захлопнула крышку сундука с совестью и выбросила ключ.

— Конечно, проходите! — Она всплеснула руками, и её улыбка, накрашенная алой помадой, стала ещё шире, ещё хищнее, напоминая оскал довольной акулы. Фальшь сочилась из каждого слова, но как же виртуозно она это делала! — Мы как раз собирались ужинать! Места всем хватит! Эйра, дорогая, помоги рассадить гостей! Будь так любезна!

«Будь так любезна растерзать то, что осталось от моей репутации», — добавила я про себя, посылая матери убийственный взгляд, который она благополучно проигнорировала, поглощённая приветствием «старых друзей». Мне ничего не оставалось, кроме как повернуться к новоприбывшим, изображая радушие, граничащее с параличом лицевых мышц. Лайам смотрел на меня в упор, и в его серых, грозовых глазах плясали черти. Нет, не черти — там плясали демоны, празднуя шабаш. Он явно наслаждался ситуацией, смаковал её, как дорогое вино. Каждая секунда моего замешательства была для него глотком нектара.

Пока гости перемешивались в хаотичном, гудящем потоке, направляемом моей матерью к обеденному залу, Лайам поравнялся со мной. Он двигался бесшумно, как хищник, и я почувствовала его присутствие не зрением и не слухом, а каким-то древним, инстинктивным нутром. Воздух вокруг меня сгустился, температура подскочила на несколько градусов. Он наклонился к моему уху так близко, что я ощутила жар его кожи, электрические разряды, пробегающие между нашими волосами. Запах его парфюма — сандал, кожа, что-то холодное, озон перед грозой, — ударил мне в голову, вытесняя все разумные мысли.

— Ты же сказал, что у тебя дела в Академии, — прошипела я, стараясь, чтобы голос звучал злобно, а не как сдавленный стон раненого зверька. Мои слова были жалкой попыткой построить баррикаду, когда он уже стоял внутри моей крепости.

— Я передумал, — ответил он, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось моего уха, шеи, скользнуло за воротник платья. Мурашки размером с градины пронеслись по моей коже. — Решил, что дела подождут. Знаешь, академические доклады имеют свойство тускнеть, когда я представляю, как ты сидишь здесь и терпишь общество этого монокля. А вот пропустить ужин в твоей компании я не мог. Это было бы преступлением против себя.

— Ты невыносим. — Я вложила в это слово всю ненависть, которую не испытывала. Получилось фальшиво, как фальшиво улыбается человек, которому только что вручили ключи от сокровищницы.

— Знаю, — его улыбка стала шире, в ней блеснули ровные белые зубы, и от этого