Прачка на краю реки - Меган Шейд

Бреннен шевелится.

— Don diabhal e11, — рычит он. К черту все.

Не успеваю я сообразить хоть что-то, как руки Бреннена обвивают мою талию, прижимая спиной к его груди. Он тверд как речное дно, его дыхание обжигает мне шею, и я шумно выдыхаю.

Он старается не касаться моей кожи, когда задирает платье, оставляя между своей ладонью и моим центром лишь тонкую ткань нижней сорочки.

Его прикосновение обжигает, пробиваясь даже через выстуженный ветром лен.

— Бреннен, — выдыхаю я его имя, выгибаясь навстречу.

— Mo chreach12, — хрипит он, моя погибель, широко разводя мои ноги.

Он начинает настойчиво, жадно теребить меня круговыми движениями, и любые мысли, рожденные его словами, мгновенно вылетают из головы.

Я запрокидываю голову, пока его пальцы делают свое дело, а по всему телу волнами расходится жар.

— Ты можешь остановиться… Тебе не обязательно… — я даже не успеваю договорить, слова срываются в стон, а за закрытыми веками начинают плясать яркие вспышки света.

— Нет. Я не могу остановиться, — рычит он, а его вторая рука сжимает мое бедро так сильно, что наверняка останутся синяки. У меня не хватает сил убеждать его, что он об этом пожалеет. Я стону, когда он меняет ритм, и его плотная, твердая плоть упирается мне в ягодицы, в то время как он притирается ко мне всем телом. Я издаю сдавленный звук от его очевидного желания, подаваясь назад в ответ на доказательство того, что именно я с ним творю.

Он надавливает сильнее, и из его груди вырывается глухой рокот, когда я подаюсь навстречу.

Я стону его имя, и он выругивается. Его рука поднимается, охватывая мою грудь, в то время как давление, несравнимое ни с чем из того, что я когда-либо испытывала, тугой спиралью сжимается глубоко внутри меня. У меня нет времени думать о том, что это значит или почему Бреннен сдался, потому что его вторая рука скользит с моего бедра на живот, прижимая меня к себе так крепко, будто я могу ускользнуть, если он хоть чуть-чуть ослабит хватку. Это моя погибель: ощущение его желания у меня за спиной, гул в его груди и его пальцы, выписывающие восхитительные круги. Я вскрикиваю, когда оргазм обрушивается на меня — мощный, яростный и внезапный.

Но Бреннен не останавливается. Он продолжает водить пальцами по промокшей ткани, пока я не затихаю, лишенная дыхания.

Его дыхание прерывисто касается моей шеи, и я поворачиваюсь в его объятиях, чтобы посмотреть на него. Мне нужно увидеть, о чем он думает. Что чувствует.

Его глаза темны, и он подается вперед, словно хочет прижаться лбом к моемý, но останавливается в дюйме от цели.

— Бреннен…

— Нет, — останавливает он меня, закрывая глаза. Его ноздри раздуваются, он делает несколько глубоких вдохов, словно пытаясь отыскать хоть крохи контроля. — Спи, Беа.

Он нежно заводит мне прядь волос за ухо, тщательно избегая касания кожи.

— Но…

— Пожалуйста. Во мне гораздо меньше сил, чем ты думаешь.

В его голосе слышится боль. Напряжение, которого я не понимаю.

Моя погибель, назвал он меня.

Думаю, он вполне может оказаться и моей тоже.

Я переворачиваюсь на другой бок, тело чувствует усталость, но Бреннен не находит покоя. Он ворочается с боку на бок, и я уже собираюсь спросить, не жалеет ли он о том, что произошло, как он поднимается на ноги и бесшумно перешагивает через меня, стараясь не разбудить.

— Куда ты? — спрашиваю я, и он замирает.

— Мне нужно пройтись, — глухо бросает он. — Спи. Я вернусь.

Но когда он исчезает за пологом палатки, я не могу не заметить скованность его движений и то, как пальцы сжимаются и разжимаются по бокам. Я сижу прислушиваясь, кутаясь в тартан.

Неужели это уже случилось? Неужели стыд опустился на его плечи, совесть восстала против его выбора, и теперь ему требуется побыть одному, чтобы все это переосмыслить? Мне не нравится то чувство, которое вызывает эта мысль. Я не вещь, за которую должно быть стыдно, да и он не заслуживает терзать себя чувством вины.

Я знаю, что произошедшее между нами никак не отменило его приказ, и я не позволю ему увязать в самобичевании из-за этого.

Затянув тартан потуже, я выскальзываю наружу. Бреннен стоит в стороне, у самой речушки, упершись одной рукой в сосновый ствол. Его голова опущена, и щемящая грусть сжимает мне сердце.

— Mo chreach, — произносит он хрипло, без всякого сдерживания, и я замираю.

Совсем не похоже, чтобы он переваривал свою вину. Звучит так, будто…

На секунду я подумываю о том, чтобы повернуться и уйти, но тело мне не подчиняется. Бесшумно я подхожу ближе. Сердце бешено колотится, мысли путаются, а во рту пересыхает, когда я понимаю, насколько сильно заблуждалась.

Смесь изумления и безрассудства окатывает меня с ног до головы. Его килт задрано, в руке он держит свою толстую, тяжелую, пульсирующую плоть, яростно взмахивая рукой, с зажмуренными глазами. Я судорожно втягиваю воздух.

Он замирает, его взгляд мгновенно устремляется на меня.

— Беа, — выдыхает он, останавливаясь, но не отпуская себя.

Я смотрю на его сбитое дыхание. На дикость в его глазах, и это заставляет меня чувствовать себя дерзкой. Красивой и желанной.

— Ты был прав, — я делаю шаг вперед. — Ты не малиновка. — Его глаза неотступно следуют за мной. — И не жаворонок. Ты вообще не птица.

Теперь я это вижу. В том, как он выжидает и наблюдает. Всегда контролирует себя — пока сорвется, выжидая идеального момента, чтобы броситься, когда животные инстинкты потребуют совершить убийство. Хищник до мозга костей.

— Ты волк.

Я расшнуровываю вырез платья, стягивая воротник с одного плеча, а затем со второго.

Взгляд Бреннена темнеет, я сбрасываю платье и сорочку, бросая их на землю. Я стою перед ним совершенно обнаженная, облаченная лишь в лунный свет.

На этот раз в его выражении нет и намека на отвращение. Его взгляд медленно скользит по моей коже — настолько жадный и плотный, что это почти ощущается как грубое прикосновение кончиков пальцев.

— Продолжай, — шепчу я, медленно отводя волосы назад за плечи, чтобы он мог видеть меня целиком.

На одно мгновение я снова вижу войну, бушующую внутри него. Битву между тем, что он считает правильным, и тем, к чему тянется.

А затем его рука снова начинает двигаться вверх и вниз. Я не отвожу глаз, наблюдая, как он ускоряет темп. Его достоинство внушает трепет, и он налился такой каменной твердостью, что, должно быть, испытывает боль. Опухшая головка блестит в