Призыватель шторма - Ниша Дж. Тули

На нас смотрят настороженно, но никто не возражает против винтовки Каллиопы, упирающейся Моури в спину. Люди вполне разумно не хотят вмешиваться.

По страху в глазах ясно: все узнают в Нэйви, Джастине, Каллиопе и Фишере Одиночек. По толпе шёпотом проходит это слово, и люди расступаются перед нами, словно те заразны.

Я вздыхаю, ненавидя Щит за то, насколько убедительно он навязал всем свою ложь.

Мы проходим вдоль платформы, сворачиваем несколько раз и углубляемся в сеть тёмных заброшенных коридоров. Щёлкают фонари, лучи мечутся по тесному пространству.

— Сюда, — устало говорит доктор Моури, волоча ноги. Я чувствую его нежелание идти дальше, но, возможно, он понимает, что выбора нет. Каждый раз, когда кажется, что он сейчас откажется, Джастин бросает на него взгляд, напоминающий, что поставлено на карту.

Моури не слишком проворен, поэтому приходится подстраиваться под его темп, хотя мне отчаянно хочется бежать. Мне нужно к Руку.

Отец всё время идёт рядом, и я до сих пор не понимаю, зачем он вообще настоял на этом и почему следил за мной.

Чего он от меня хочет? Прощения? Почему именно сейчас?

И вообще, сомневаюсь, что моё прощение когда-либо что-то для него значило.

— Ты в порядке? — спрашивает он на ходу, и я киваю. Я понятия не имею, что ему отвечать. Он всё чаще удивляет меня самым сбивающим с толку образом. Хранил секреты Сол, чтобы защитить меня. Покрывал убийства ради безопасности своих детей. Этот человек когда-то жил и умирал по законам Нью-Манхэттена. Шёл на огромные, порой бесчеловечные меры, чтобы наказать любого, кто нарушал правила Щита.

И всё же сам нарушил столько правил, чтобы защитить меня.

— Не особо, — отвечаю я.

— Мы… найдём его, — говорит он, и я слышу заминку. Он ещё не готов принять Рука как часть моей жизни — будто это вообще зависит от него. — Я понимаю, что он много для тебя значит.

— Я его люблю, — твёрдо отвечаю я. — Я уже тебе говорила.

В туннеле так тихо, что каждое слово слышит вся группа. Мне всё равно.

— Ты слишком молода, чтобы знать, что такое любовь, — говорит отец. — Ты думаешь, что можешь ему доверять, но он опасен.

— Да как ты смеешь… — начинаю я, но Нэйви вдруг останавливается и резко оборачивается, прищурившись.

— Ты сейчас говоришь о нашем брате, — резко бросает она.

Она упирает руки в бока. По сути, она ещё ребёнок и едва достаёт отцу до плеча, но устрашает почти так же, как собственный папа. Что бы ни ждало её впереди, очевидно: она совершит великие и сильные вещи. — Он смелый, верный и один из лучших людей, которых я знаю. Чего не могу сказать о некоторых присутствующих.

Отец удивлённо распахивает глаза.

В жизни с ним почти никто не разговаривал таким тоном — тем более девчонка из Пустошей, которой есть что терять.

— Я всего лишь пытаюсь защитить дочь, — отвечает он. Эти слова неприятно застревают у меня в груди, словно я проглотила горсть деревянных кубиков.

Сейчас я могла бы сказать ему столько всего. Что раньше он никогда меня не защищал. Что пытался меня сломать. Заставить убить человека, а когда не получилось — отрёкся от меня. Пытался силой выдать замуж. Он причинил мне такую глубокую — физическую и душевную — боль, что эти шрамы останутся со мной навсегда.

Но он и так всё это знает, а у меня нет сил снова повторять.

— Теперь Поэт — часть нашей семьи, — говорит Нэйви. — Так что уж извини, если я тоже собираюсь её защищать.

От её решительности и уверенности, что я принадлежу им, глаза мгновенно наполняются слезами. Мы успели провести вместе всего несколько недель, но эти слова значат для меня больше, чем она способна представить.

Отец склоняет голову. Нэйви фыркает и разворачивается, после чего мы продолжаем путь. Все замолкают, пока мы уходим всё глубже под город. Интересно, что происходит наверху. Как идёт бой между Завесой и армиями Нью-Манхэттена?

Я заставляю себя перестать об этом думать. Сейчас я не могу переживать ещё и за это.

Я теряю счёт времени, прежде чем доктор Моури говорит: — Почти пришли. — Голос у него тонкий и напряжённый, словно произнести эти слова ему почти физически больно.

Ещё один поворот, затем ещё один — и перед нами стальная дверь.

Всё это время Моури становится всё нервнее: под воротником выступает пот, подмышки рубашки темнеют. Он то и дело спотыкается и сбивается с шага. Я бы решила, что он разыгрывает спектакль, лишь бы не вести нас дальше, но тревога выглядит настоящей.

— Это вход, — говорит он, весь дрожа, как сухой лист на сильном ветру.

— В вашу лабораторию? — спрашивает Генри.

Моури сглатывает; горло дёргается, лицо исчерчено страданием.

— Сами увидите, — шепчет он. — Вы… всё увидите.

Он делает шаг к электронной панели.

— Код? — спрашивает Фишер, нависая над ним сзади.

— Сам по себе он вам не поможет, — отвечает Моури. — Нужен ещё скан моего лица.

— Значит, вы собирались просто назвать нам место, зная, что без вас мы всё равно не войдём? — спрашивает Генри.

Моури кивает; на лице вина сменяет отчаяние. — Без человека с допуском — нет.

— У кого есть допуск? — спрашивает Джастин.

— Только у тех, без кого здесь никак нельзя обойтись.

— Для чего именно они нужны?

— Я же сказал. Сейчас увидите.

Мы переглядываемся. Какого чёрта он всё так скрывает?

Моури тянется к панели, но рука дрожит так сильно, что с первого раза он едва попадает по нужным цифрам.

Несколько сигналов. Затем зелёный луч сканирует его лицо.

Раздаётся шипение, и дверь открывается.

Он глубоко вдыхает, и я чувствую: в этот момент что-то меняется.

Дело не только в лекарстве.

Здесь, внизу, есть ещё что-то.