Реверс - Кейт Стюарт

— Гоняя на мотокроссе и охотясь за торнадо F3, я в курсе.

— F4, — с ухмылкой поправляет он.

Закатываю глаза.

— То есть никаких вечеринок. Вообще?

— Ну… — он пожимает плечом, — иногда, да. Почему бы и нет? Я живу эту жизнь, как и все, ради драйва и хочу выжать из нее максимум. Просто во всем нужна мера. А такие вечеринки — только если ты рядом со мной.

— Это было еще то зрелище, — я распахиваю глаза.

— Хочешь правду? — он приподнимается надо мной, с дьявольской улыбкой. — Это еще было довольно безобидно по сравнению с тем дерьмом, которое мне доводилось видеть.

— Эм… — я качаю головой. — Боюсь даже представить.

Он переворачивается на бок и подпирает голову рукой, его взгляд обжигает, скользя по мне сверху вниз.

— Родители старались меня ограждать, но я всё равно тайком попадал в места куда похуже, — говорит он, а затем его голос становится серьезнее. — Я не святой и никогда им не был. За эти годы я наворотил достаточно сомнительного дерьма. Но с тех пор как я в туре, у меня появился свой порядок. После концертов я пишу, тренируюсь, заказываю нормальную еду, принимаю душ и вырубаюсь.

Он мягко берет меня за подбородок, заставляя полностью сосредоточиться на нем.

— А теперь, получается, я добавлю в расписание свое новое любимое занятие, — его улыбка отзывается теплой вспышкой у меня в груди, — доводить свою прекрасную девушку до полного изнеможения, пока она не засыпает.

— Девушку?

— Слишком быстро? — Он стонет и падает обратно на подушку. В зеркальном потолке я ловлю его взгляд, обращенный к моему отражению. — Ты правда собираешься и дальше отрицать, что всё стало серьезно еще в Сиэтле? Я, между прочим, терпеливо ждал целых восемь гребаных недель.

Я закидываю ногу ему на торс и, приподнявшись, усаживаюсь верхом. Впитывая каждую его деталь, кончиками пальцев обвожу красиво зажившую татуировку. Теперь мне многое ясно. С тех пор как рассеялся туман моего вечного отрицания. И одна из самых ярких истин в том, что за всю свою жизнь я никогда не хотела ничего сильнее, чем сохранить ту связь, которую чувствую с обнаженным мужчиной подо мной.

— Нет. Я не отрицаю, — спокойно говорю я, окончательно закрыв для себя этот вопрос, как бы ни пугали меня возможные последствия. — Моя реальность теперь по эту сторону стекла. Помнишь?

В его глазах вспыхивает облегчение.

— Наконец-то. Господи.

— Ой, заткнись.

Он нежно проводит пальцами по моим влажным волосам и отводит их за обнаженное плечо. После долгого, неторопливого душа мы нашли в шкафу запасной комплект и сменили простыни. Поспали всего пару часов, а когда проснулись «голодными» тут же снова их испортили. Большую часть дня мы изматывали друг друга до полного бессилия — голые, уставшие, прерываясь на короткий сон.

Снова и снова.

Когда день перетек в вечер, мы в последний раз кое-как затащили себя в душ, с четким намерением одеться и отправить меня домой. Но даже с багажом под рукой и с длинным рабочим днем, нависающим завтра, мы сумели добраться лишь до кровати и на нас не осталось ничего, кроме украшений.

Разглядывая его, я веду пальцем по гладкому черному кресту, лежащему у него на груди.

— Кстати о мессиях. Когда ты вдруг стал религиозным?

— Я им не стал.

— Я верю в душу, — отвечает он после короткой паузы. — Я слишком часто слышал, как она прорывается сквозь колонки: как трескается, как истекает кровью. Слишком часто, чтобы не верить, что она существует. А если она существует, значит, есть и кто-то, кто её создал. Но если говорить о религии, которой я на самом деле придерживаюсь…

— Это музыка, — заканчиваю я за него.

Он кивает и сжимает пальцами крест на груди.

— А это… просто защитный талисман. От всего плохого. Подарок чрезмерно заботливой матери. Можно сказать, «по-стелловски».

Я сильнее сжимаю его бедра своими. Он тут же хмурится.

— Что? Это тебя волнует больше, чем тот факт, что я ненавижу Cowboys?

— Longhorns, Краун. Не путай, — фыркаю я. — И нет, дело вообще не в этом. Я чувствую ровно то же самое. Я не принимаю весь этот осуждающий пафос организованной религии, но я верю в Бога и в любовь. Так что, если у меня и есть религия, то это человеческие истории. Они питают мою душу и заставляют верить в чудеса.

— Значит, здесь мы совпадаем, — говорит он. — Хорошо.

— Да.

Он кладет ладони мне на бедра.

— Тогда объясни, почему ты так вцепилась в меня, что у меня скоро синяки на бедрах будут.

— Просто… — я чуть ослабляю хватку. — То, что ты сказал потом. Я не ожидала.

— Что именно я сказал?

— Только не изображай удивление, ладно? Фраза «по-стелловски» напомнила мне наших родителей.

— Удивление? — он закатывает глаза. — Мы голые, в одной постели, а ты вдруг вспоминаешь родителей.

— К сожалению… да.

— И я вообще хочу знать почему?

— Потому что мой отец говорил твоей маме ровно это же самое. Слово в слово. Когда за ней ухаживал. Эта фраза «по-стелловски» была их личной шуткой. Я видела это в письмах.

Он кривится.

— Их история до сих пор тебя не отпускает, да?

— Ну конечно. Или ты думаешь, что я игнорировала твои звонки два раза в неделю на протяжении двух месяцев просто потому, что мне было абсолютно всё равно, — сухо отвечаю я.

— Ладно, понял, — усмехается он и снова ведет пальцами по моей коже.

— Ты хотя бы прочитаешь эти письма, Истон?

— Чтобы так же мучиться, как ты сейчас? Нет уж, спасибо.

— Истон, это правда серьезно, — вздыхаю я.

Он берет мою руку и переплетает наши пальцы.

— Тогда давай поговорим.

— Серьезно?

— Да, детка, — тихо говорит он, глядя на наши сцепленные руки. — Серьезно.

Я уже собираюсь соскользнуть с него, но он удерживает меня за бедра.

— Даже не думай, — он проводит языком по нижней губе. — Если уж мы наконец-то это обсуждаем, я хочу, чтобы ты осталась на мне.

Я улыбаюсь, даже закатывая глаза.

— Ладно.

Он мягко проводит большим пальцем по складке между моими бровями, будто пытаясь стереть ее.

— Я не хочу, чтобы это… мы… причинили тебе боль. Или навредили твоей карьере. И уж точно не хочу, чтобы тебе пришлось чем-то жертвовать. Особенно отношениями с отцом.

— Я просто не вижу, как этого избежать, — качаю головой. — Серьезно. Как мы можем избежать этого?

— Как бы мне ни хотелось иначе… и как бы по-детски это ни звучало, — нам придется скрывать наши отношения