Мертвый принц - Лизетт Маршалл

О, к чёрту всё это в туманные залы ада.

— И что нам теперь делать? — сказала я, удерживая его взгляд.

— В краткосрочной перспективе я бы предложил нам как следует выспаться. — Его голос был настолько ровным, что он, без сомнения, уловил скрытый вопрос. Но отступать он не стал. В его взгляде вспыхнула искра вызова, плечи расправлены, подбородок поднят под тем углом, который намекал на рвы и укреплённые стены. — Их нет в Дорравене, так что на сегодня мы в достаточной безопасности. В среднесрочной и долгосрочной перспективе нам, возможно, стоит отклониться от первоначального маршрута и выйти к побережью немного раньше, чем планировали.

— Мм, — сказала я.

На этот раз тишина была куда более напряжённой.

Его бровь поднималась всё выше с каждой секундой, пока она длилась, и, наконец, он распрямил свои длинные ноги, снова упёр ладони в стол и наклонил голову, глядя на меня с видом человека, изучающего ядовитую змею.

— Если ты пытаешься донести какую-то мысль, я в очередной раз предложу воспользоваться глаголами и существительными, Трага.

— Это немного лицемерно, не находишь? — вежливо сказала я.

Его челюсть напряглась.

— Нет никакой необходимости…

— О, на самом деле есть самая что ни на есть необходимость в этом разговоре, — перебила я ещё более вежливо, и каким-то образом это почти не казалось грубостью — говорить поверх него. Я видел, как ты даёшь отпор. — У меня к тебе накопилось несколько жгучих вопросов, первый из которых — какого вечного чёрта ты творишь? А второй — ты вообще думаешь?

Его рот приоткрылся.

И замер.

У него был до невозможности красивый способ размыкать губы: в движении мелькала злость, но в их изгибе таилось приглашение, и увидеть, как они застыли в этом выражении хотя бы на одно мгновение растерянности, оказалось неожиданной наградой за мою маленькую победу. Я опустилась на его мягкий диван — устала стоять, устала бороться с собственной ноющей усталостью. К тому времени, как я устроилась и подняла взгляд, он уже снова взял себя в руки.

— Руна атаки, не так ли? — осведомился он с той мягкой вежливостью, которая в его исполнении звучала как язвительное оскорбление.

— Нужно опираться на свои сильные стороны, — парировала я. — Значит, ты попытаешься выкрутиться словами, полагаю, но, с другой стороны, ты хотя бы будешь говорить, а это уже само по себе улучшение. Есть что добавить по существу или ты собираешься ограничиться остроумными оскорблениями до конца ночи?

Его губы чуть дрогнули; выглядело это неискренне.

— Ты считаешь меня остроумным?

— Дурлейн. — Я могла выдержать лишь определённое количество хождения вокруг да около. — Иди к чёрту. Поговори со мной.

— Это противоречивые…

— Знаешь, что противоречиво? Засунуть голову себе же в задницу, а именно этим ты сейчас рискуешь заняться. — Я уставилась на него. — Говори.

Я видела, как у него на мгновение заиграли желваки — вероятно, он пытался сдержать замечание о том, что в ректальном обезглавливании нет ничего особенно противоречивого. Три, четыре удара сердца — и, наконец, он осел на краю стола, отводя взгляд, разжимая пальцы.

Брешь в стене.

Я ждала.

— Не думаю, что ты когда-либо могла упрекнуть меня в отсутствии мыслей, — сказал он скованно, с едва уловимой кислотой в голосе. — Хотя, разумеется, ты вправе не соглашаться с содержанием этих мыслей.

— Великодушно, — сказала я. — Было бы неплохо, если бы ты хоть раз за последние четыре дня вообще соизволил меня о них уведомить.

— Ты не спрашивала…

— Ты прижимался ко мне своим членом несколько минут, — резко бросила я, — затем предложил мне поставить собственное благополучие выше свободы твоей сестры, потом ещё несколько минут держал меня за руку, а теперь у тебя хватает наглости винить меня в том, что ты даже не удосужился признать всё это мне в лицо? Это правда всё, на что ты способен?

Он не повернулся ко мне.

Его профиль в тусклом свете был острым, как обрыв скалы или осколок стекла. Но уголки его губ дрогнули — невольно, но несомненно, и на этот раз в этом движении не было ничего натянутого.

— Дурлейн, — сказала я.

Сдавленный выдох.

— У тебя действительно есть дар слова.

— Да, спасибо. Так что?

— Я пытаюсь представить, что произошло бы, окажись ты в одной комнате с моим отцом, — сказал он, наконец встречаясь со мной взглядом, в котором мелькнула искра сухого веселья. — И, признаю, ты заставляешь меня звучать невежливо.

Я фыркнула.

— Развлеки меня и попробуй представить это иначе.

— Ты продолжаешь видеть во мне того, кем я не являюсь. — В одно мгновение всё веселье исчезло, его черты затвердели, как расплавленный песок, превращающийся в стекло. — Благородные намерения под неприятной оболочкой. Способного к спасению. Почти достойного доверия. Что, и я не уверен, сколько раз мне ещё нужно это повторять — является ошибкой.

— То, что тебе не всё равно…

— Доказывает что именно? — перебил он, заговорив быстрее, чем я когда-либо слышала. — Я знаю, что я бессердечный ублюдок, Трага. И я предпочёл бы родиться в доме, который не сделал бы меня бессердечным ублюдком, но это не значит, что я сейчас изменю свои порочные привычки и стану кем-то другим, ты понимаешь? Мне не всё равно настолько, что я предпочёл бы не причинять тебе боли без необходимости. Мне не всё равно не настолько, чтобы я не причинил тебе боли вовсе.

В его словах прозвучало лёгкое эхо.

Он не повысил голос, не совсем. Но привычной сдержанности, того мягкого, приглушённого контроля… не было и следа.

— Понимаю, — сказала я.

И это было почти правдой.

— Нет, не понимаешь, — произнёс он, губы искривились на этих словах, — потому что если бы ты в полной мере осознавала, что здесь происходит, ты бы не стремилась к моему обществу или разговору со мной, и уж точно не захотела бы снова оказаться где-либо рядом с моей постелью.

Я обдумала это и решила, что он сам в это верит.

— Принято, — сказала я.

Он медленно моргнул.

— Трага…

— И, похоже, ты считаешь, что ты здесь единственный бессердечный ублюдок, — продолжила я, не замедляясь, каким-то образом не дрогнув, пока слова лились с моих губ. — Или единственный, у кого есть секреты. Прости, что разочаровываю, но ты, возможно, упускаешь кое-что. Так что, может быть, тебе стоит меньше беспокоиться о том, чтобы причинить мне боль, и начать учитывать возможность того, что я вполне могу причинить боль тебе?

Я не была уверена, откуда взялась эта последняя фраза.

И всё же… всё же слова ощущались правдой на языке.

Он ошибался, это я знала с полной, абсолютной уверенностью,