Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Что казалось нелепым. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я узнала о предательстве Ларка. Всего одна ночь с тех пор, как я сообщила принцу, созданному для смерти, что он волен объявить мне войну. Никого не осталось, чтобы защищать меня от угроз, и всё же я чувствовала себя странно неуязвимой. В этом наблюдении скрывалась мысль, зудящая, пытающаяся прорваться, царапающая края моего сознания, но ещё не способная оформиться в слова, которые я могла бы понять.

Я пожала плечами и отпустила её. Впереди у нас были дни и дни пути; рано или поздно она образуется.

В ту ночь мы остановились в маленьком трактире, где была всего одна свободная комната, две отдельные кровати, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Идеальная возможность рискнуть и принять несколько ужасных решений, и всё же, снова, с наступлением ночи не последовало никаких скандальных предложений; мы сыграли три партии в каретт на тумбочке между нашими подушками, которые выиграл Дурлейн, затем вступили в горячий спор о старой теории, что Нифльхейм не единственный мир, существующий рядом с нашим, спор, который выиграла я. И всё же к тому моменту, как он задул свечи, он выглядел раздражающе довольным собой.

Этот ублюдок меня оценивал, поняла я, лежа и глядя в темноту.

Как разведчик, посланный оценить силы вражеской армии, как генерал, изучающий поле боя, многоликий принц выяснял, кто я, если я не просто союзник, просчитывал свои шансы, прежде чем рискнуть хоть чем-то. Что, конечно, раздражало. И слегка тревожило, и было настолько в его духе, что я должна была понять это с самого начала, но вместе с тем…

Льстило?

Чёрт, пугающе привлекало?

Никто, кроме жертв птиц, никогда не считал меня достойной осторожности, и что-то в этом превращало близость его мягкого дыхания в самую тихую сирену в мире. Это заставляло меня всё же хотеть проскользнуть в его постель. Не чтобы поцеловать его или трахнуть, или что бы там ни скрывалось за прутьями наших клеток, но просто чтобы ощутить эту прекрасную настороженность у своей кожи. Чтобы узнать, как он держит женщину, в победе над которой он не уверен.

В ту ночь я не проверила замок ни разу.

Мы достигли побережья к концу второго дня.

Оно дало о себе знать за несколько часов до этого сначала солёными нотками в ветре, затем всё более громкими криками чаек вдали. И всё же первый взгляд на этот плоский, свинцово-серый горизонт что-то резко всколыхнул во мне, чувство одновременно приятное и болезненно тоскливое: то же самое море, к которому я просыпалась каждое утро в годы, проведённые в бухте Хьярн, в сотнях миль отсюда и в то же время на мучительное мгновение совсем рядом.

Помимо самого моря, побережье Гарно совсем не походило на запад Эстиэна.

В бухте Хьярн были утёсы. Леса. Полосы бледно-розового песка, цвета зачарованных окон Дома Рассвета на заре. Здесь же земля была плоской и пустынной, и всё же странно нереальной в своей красоте снова те же лавовые равнины, просторы чёрного стекла и сверкающих самоцветов, сходящиеся с морем неровной линией обсидиановых осколков. Волны снова и снова разбивались о этот непреклонный берег, взметая в воздух белые брызги и булькая при каждом отступлении. Скалы поднимались из бурлящей серой воды дальше, тоже чёрные, острые и зубчатые, как сломанные зубы.

Это было страшно. Это было красиво.

Если бы Дурлейн был пейзажем, он выглядел бы именно так — и тут я услышала собственные мысли и фыркнула вслух, заслужив недоумённый одноглазый взгляд со стороны предмета моих размышлений.

— Ничего, — сказала я, сдерживая улыбку. — Поехали дальше.

Он приподнял бровь так, что это напомнило мне его тётю.

— Замышляешь мою насильственную смерть?

— Это будет для тебя запутанной информацией, — сказала я, разворачивая Пейну обратно на тропу, тянущуюся вдоль побережья, — но я на самом деле не строю планов. Если бы я хотела тебя убить, я бы, скорее всего, просто сделала это.

— Что звучит так, как сказал бы человек, замышляющий мою насильственную смерть, — заметил он.

Я фыркнула.

— Это звучит как то, что сказал бы ты, если бы замышлял убийство. Это не одно и то же.

Едва заметное движение его губ было всей победой, которая мне была нужна. Оно создавало смутное ощущение, будто он добавляет новое наблюдение в какой-то свой мысленный файл.

Мы ехали ещё час, прежде чем добрались до паводкового домика одного из многих, возведённых вдоль этого побережья. Здесь прилив поднимался стремительно, когда усиливались ветра, и плоский рельеф означал, что вода могла легко устремиться вглубь на многие мили. Эти домики были единственным убежищем, которое предлагала эта местность: простые деревянные строения на сваях, снабжённые самым необходимым, чтобы пережить несколько дней. В Эстиэне за ними следили местные жители и рыбаки, присматривая друг за другом. Здесь, вероятно, было то же самое; я сомневалась, что Лескерон имел к этому какое-либо отношение, сидя в своём дворце далеко отсюда, в безопасности и сухости.

Я хотела упомянуть это Дурлейну, но, поднявшись за ним по лестнице, увидела, что он уже опустил кусок серебра в сундук с провизией более чем достаточно, чтобы возместить мешок пшеничных отрубей, который мы взяли для лошадей.

Плохой человек. Веские причины.

Эта мысль звучала у меня в голове всю ночь, пока мы ужинали инжиром, сыром и хлебом, который поджаривали над маленькой железной печкой. Мы сыграли ещё одну партию в каретт. Я выцарапала несколько заклинаний против холода на тонких деревянных стенах. Снаружи океан не переставая бился о зубчатые скалы убаюкивающий рёв, дремлющая угроза.

Ни задержавшихся прикосновений. Ни двусмысленных взглядов.

И только когда мы расстилали одеяла для сна, когда я опустилась на колени у маленькой печи, чтобы подбросить ещё несколько поленьев в огонь, Дурлейн тихо сказал:

— Знаешь, наблюдать за тем, как ты это делаешь, — удовольствие.

Я замерла.

Потом обернулась.

Он сидел под взъерошенной кучей своих одеял, без пальто, рубашка чуть сбилась, открывая бледную ключицу и половину сверкающего шрама. Его взгляд был прикован ко мне. Тёмный, как его волосы, острый, как его рога, этот намеренный, вскрывающий замки взгляд, который на один сбившийся удар сердца заставил меня забыть обо всём остальном в мире.

Удовольствие.

— Что? — выдохнула я, а затем захотела пнуть себя за это чёртово заикание за то, что так прямо шагнула в ловушку, которую он для меня расставил.

— То, как ты обращаешься с огнём. — Лёгкий наклон его