Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Мы ехали на восток, пока береговая линия не повернула на север, заезжая в небольшие рыбацкие деревни, чтобы купить еду и припасы, но ночуя в паводковых домиках, где никто не мог слишком долго изучать наши лица. Пейзаж становился всё более нереальным по мере того, как мы приближались к самой горе Гарно. Фиолетовые озёра и чёрные пляжи. Мёртвые деревья, их выбеленные корни торчали из земли, как наполовину погребённые кости. На четвёртую ночь наш домик выходил на залив, где в поразительном изобилии разрастались светящиеся водоросли, и мы часами смотрели на сияющий прибой, оттенки бирюзы и индиго бесконечно переливались по песку.

И даже тогда Дурлейн не положил мне руку на плечо.

Это произошло на пятый день, когда впереди оставалось ещё три дня пути, а приземистый, притуплённый силуэт горы Гарно уже вырисовывался из туманов на горизонте, когда я нашла бутылку.

Я едва её не пропустила. Она лежала в нескольких ярдах от влажной линии прибоя, устроившись в чёрном песке; если бы не куча плавника, заставившая меня отступить в сторону и оглядеться, я бы прошла мимо и никогда не узнала, что упустила. Но плавник был там, я обернулась, и неожиданный отблеск желтовато-зелёного на солнце оказался слишком ярким и слишком знакомым, чтобы его игнорировать.

Я резко натянула поводья Пейны, останавливая её. Позади меня Дурлейн сказал:

— Трага?

Мои сапоги уже коснулись грубого, тёмного песка.

Сердце колотилось, я побрела к мерцанию стекла и присела. Она была не больше моей ладони, эта бутылка в песке: грушевидная и наполовину пустая, наполненная тонкой жидкостью цвета желчи. Этикетка, привязанная к её горлышку, была разорвана и намокла. И всё же я могла различить часть букв, нацарапанных на ней, достаточно, чтобы понять, что там было написано: «гадюка».

Я знала этот почерк.

Я знала эту бутылку.

Я уставилась на неё, маленькую, но отнюдь не безобидную, и почувствовала, как кровь глухо и лихорадочно стучит за глазами.

— Трага? — внезапная близость Дурлейна заставила меня вздрогнуть. — Что ты…

— Это Джея, — сказала я глухо.

Яд для его ножей. Я столько раз видела, как он подписывает именно такие бутылки, отпуская непристойные шутки, пока выводит свои надписи; видела, как он отправляется в лес во время заданий в тяжёлых кожаных перчатках, чтобы добывать яд у змей, и возвращается с карманами, наполненными этой же мерзкой жидкостью. Это не могло быть ничьё другое. Не могло. Но единственное объяснение того, что она здесь, на этом пляже…

Он был здесь.

А значит, здесь был Рук.

А значит, они могли знать, где мы, могли ждать нас они оба, и, следовательно, Беллок тоже.

Дурлейн даже не спросил, уверена ли я. Просто опустился рядом со мной, бросил один взгляд на моё лицо и сказал:

— Ну. Блять.

Я кивнула слабо, жалко.

И вдруг, ни с того ни с сего, я почувствовала запах серы в солёном ветре.

Глава 30

К закату мы так и не увидели ни Беллока, ни птиц.

Мы тщательно осмотрели окрестности домика на эту ночь и не нашли ничего необычного — ни бутылок, ни следов, ничего, что могло бы уловить моё быстрое заклинание совило и манназ. Зрение, тело. Слабое пятно света, мерцающее с моих рук, указало лишь на Дурлейна и наших лошадей.

Что, в общем-то, должно было означать, что мы в безопасности.

Но мои нервы отказывались в это верить.

Кожа покалывала от ощущения опасности, пока мы взбирались по лестнице в домик, пока разводили огонь и ели наш тихий ужин, пока в последний раз проверяли лошадей, а затем запирали за собой дверь. Мои мысли были напряжёнными и дёргаными. Казалось по-настоящему невозможным, что не последует атаки, что нам позволят проспать ночь в безопасности и без вреда. Вопрос времени, а не «если». С такой перспективой невозможно было расслабиться, и я возилась со своими одеялами ещё долго после того, как Дурлейн устроился на скрипучем деревянном полу, укутанный в одеяла, с пылающим рядом огнём.

Впервые я была благодарна за его шрамы, созданные смертью, и его отчаянную потребность в тепле. Свет пламени, по крайней мере, позволял мне видеть мои ножи, пока я снимала их один за другим; легко пересчитать, не нужно снова и снова проверять их на ощупь в темноте.

Я положила их рядом с скомканной туникой, служившей мне подушкой. Эваз, Уруз, Иса. Каунан, Вуньо, Эйваз.

Все на месте.

Я вдохнула. Я выдохнула.

Я пересчитала снова, на случай если мои глаза случайно пропустили что-то отсутствующее, на случай если я провела проверку настолько машинально, что забыла действительно проверить. Нет, шесть ножей. Все здесь. И всё же беспокойная боль в животе не утихала, низкий зуд страха просачивался в каждую мышцу и сухожилие ощущение, словно глаза жгут затылок, словно неясные шёпоты, словно зияющая пустота под шатким мостом.

Как неясная, неотвратимая гибель.

Может, мне просто нужно ещё раз проверить замок.

Я вскочила со своих одеял, неприятно ощущая на себе взгляд Дурлейна, пока снова направлялась к низкой деревянной двери. Ручка повернулась. Дверь не сдвинулась. Ключ был с внутренней стороны замка; когда я попыталась провернуть его ещё сильнее, он не поддался.

Заперто.

Очень, очень заперто.

Я поспешно вернулась к своей импровизированной постели, стараясь дышать ровно и медленно, расслабить узлы напряжения в плечах. Я проверила, чёрт возьми. Я проверила. Дверь не открылась; ключ не повернулся…

Возможно, я просто не приложила достаточно силы.

А если он немного заржавел? Может, мне стоило повернуть сильнее, чтобы действительно запереть замок?

И вот оно вернулось это неодолимое желание, тянущее за мои конечности, как воды Свалы тянули меня вниз, потому что дверь могла всё ещё быть открыта. Беллок мог быть снаружи, и дверь могла быть открыта. Джей мог проскользнуть в хижину так же, как Хоук проскользнул в мою комнату все те годы назад, и я буду спать так же, как спала тогда, и…

О, чёрт, мне нужно проверить снова.

Всего один раз. Всего один раз. Только я уже была у этой двери две минуты назад, и Дурлейн всё ещё не спал, так что я не могла пойти и посмотреть сейчас, верно?

Скоро он, наверное, уснёт, решила я с ощущением, одновременно похожим на отчаяние и глубокое облегчение. Он всегда легко засыпал. К тому времени, как я досчитаю до тысячи, он уже задремлет, и тогда я