Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Не поцелуй. Чёртово поле боя.

Руническая ведьма против огнерождённого принца, и милосердный ад под нами, как же это было хорошо.

Возможно, я толкала его вниз. Возможно, он тянул меня за собой. Мы рухнули в его одеяла вместе, не разрывая губ, дыхание и конечности переплетались, пока мы кусались, хватали, рвали друг друга жадными, ненасытными руками — во мне не осталось разума, только ощущение. Тепло его кожи. Холод его шрамов. Сжатая упругость его тела, и чёрт, это была упругость — тяжесть, вдавливающаяся мне в низ живота…

Я выгнулась к нему, отчаянная просьба о трении, о большем.

Его пальцы впились в мои бёдра в ответ, перевернули меня на грубых одеялах, прижали под собой. Колено между моими бёдрами. Его бёдра к моим. Я попыталась провести рукой вниз по его телу, но не прошла дальше груди; его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья с ошеломляющей силой, прижимая его к грубому дереву у моей головы.

Я оторвалась от поцелуя и выдохнула:

— Ублюдок.

И вдруг мы уже не целовались — вдруг мы вернулись в область рассудка, он надо мной, моя рука в его железной хватке, его член упирается мне в живот, как стальной стержень. Его лицо было воплощением греховного разорения. Щёки пылают, волосы растрёпаны. Губы влажные, припухшие. Его глаз — прежде всего — дикий за двоих, зрачок расширен до предела и наполнен хищным голодом, которого я никогда прежде не видела.

Он выглядел, как разрушенный человек.

Это зрелище было почти лучше самого поцелуя.

— Как ты меня назвала? — пробормотал он, голос тихий, как потрескивание огня у меня за спиной. Его губы едва двигались. Большой палец медленно выводил круги по тыльной стороне моего запястья, пока он держал меня — резкая, дразнящая близость.

Я выдохнула смешок.

— Ублюдок.

— Ужасные манеры. — Его колено опустилось ещё на дюйм, разводя мои бёдра шире. — Я правда не уверен, что такого сделал, чтобы заслужить это.

— Твоё лицо? — выдохнула я.

Его выражение не изменилось. Но он качнул бёдрами, один раз — плавное, трущееся движение, будто созданное лишь для того, чтобы познакомить меня с полной, ошеломляющей длиной его члена — и на мой судорожный вдох дьявольский блеск в его глазу был совершенно очевиден.

— Прошу прощения? — прошептал он, сладко, как ядовитый мёд, пока я пыталась вырвать руку. — Боюсь, я не совсем расслышал.

Мне не следовало получать от этого удовольствие, чёрт побери. Это не было любовью. Это не было нежностью. Это не была забота, защитные объятия сказочного принца, пришедшего меня спасти, но нужен ли мне сегодня сказочный принц? В руках Дурлейна я не чувствовала себя хрупкой.

Только… яростной.

Яростной и чертовски возбуждённой.

— Попробую выразиться повежливее для твоих нежных, избалованных ушей. — Моё дыхание было поверхностным, голос густым и хриплым. — Ты ужасный человек, но довольно неплохо целуешься…

— Ты воплощение учтивости. — Он склонил голову, проводя губами дразнящую линию вдоль моей челюсти. Это было почти не прикосновение, и всё же я почувствовала, как оно сжимается глубоко внутри, как от этого поджимаются пальцы рук и ног. Его тихий смешок был предупреждением. — Неплохо, говоришь?

Я попыталась сказать что-то остроумное. Что-то точное. Но он укусил меня за мочку уха — жестоко и идеально — и всё, что сорвалось с моих губ, было сдавленное:

— Блядь.

— Вежливо, действительно, — пробормотал он. — Мои избалованные уши превращаются в пыль.

— Так им и надо. — Я попыталась выгнуться к нему; его лёгкое, но неумолимое тело не позволило. — Было бы так удобно, если бы хоть что-то в тебе было просто уродливым… О, чёрт.

Его зубы нашли бок моей шеи, медленно, мучительно медленно впиваясь. Я попыталась ухватить его за голову свободной рукой, хоть что-нибудь, лишь бы получить ещё, ещё, ещё этого, но он перехватил меня на полпути, словно предугадал движение, прижимая и вторую руку. Его колено сильнее вжалось между моими бёдрами. Награда, наказание — или и то и другое — мне было уже всё равно.

Я чувствовала только это невыносимое трение. Чувствовала, как всё моё тело сжимается вокруг того, чего не было.

— Пожалуйста, — вырвалось у меня.

Давление его бедра ослабло. Стон сорвался с моих губ, несмотря на все попытки его сдержать — сдавленный, отчаянный.

— С тобой всё в порядке, Трага? — его голос был легко-будничным — словно его член не вжимался в мой живот, горячий и твёрдый. Словно я не пыталась изо всех сил тереться о его ногу. — Кажется, я тебя перебил — мои искренние извинения. Что ты собиралась вежливо мне сказать?

Туманы забери меня.

Что это ничего не меняет.

По крайней мере, именно это я должна была сказать, что я не собираюсь менять своё мнение об условиях нашей сделки. Что я знаю, кто он такой. Что мне не нужны ни его сердце, ни его доверие, ни его верность, что мои желания не сопровождаются никакими чувствами. Что я — всего лишь иссохший клочок земли, голодное животное, настолько отчаянно жаждущее хоть чего-нибудь, что он мог бы мне дать, что я с радостью, с блаженством приму его член и откажусь от всего остального.

Что мне нужно, чтобы он был внутри меня, так сильно, что я могла бы сгореть.

Простое, быстрое заверение, пока его тело горячо прижимает меня к полу… и всё же где-то слова застряли. Каким-то образом всё, что вырвалось с моих губ, было лишь ещё одно хриплое, пустое:

— Пожалуйста.

Его глаз сузился.

— Слова, Трага.

Чёрт.

Слова.

Я знала, что должна сказать. Всё было ясно, как день, то, что ему нужно было услышать… и всё же, когда я открыла рот, ничего из этого не вышло. Лишь эхо моих бессмысленных просьб. И унизительная тишина — тянущаяся и тянущаяся.

— Ах, — тихо сказал Дурлейн.

Я тяжело сглотнула.

— Я не это имела в виду…

— Нет. Я знаю. — Он отпустил мою левую руку; его пальцы на правом запястье ослабли. — Ты знаешь, чего хочешь, не так ли? Просто не знаешь, почему этого хочешь.

Вот оно.

Как он это делает — понимает меня?

— Полагаю, я просто трясу прутья, — грубо сказала я.

— Возможно, — легко согласился он, скатываясь с меня и садясь одним плавным движением. Его рубашка перекосилась на стройном теле; на губах ещё оставались следы от моих зубов. Но на его лице не было раздражения, никакого почему ты просто не можешь позволить себе повеселиться, ведьмочка? — словно его прервали не на пороге этого захватывающего почти-секса, а посреди самого обычного завтрака. —