Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Или ты пытаешься притупить страх, или боль. Или совершаешь ошибочную попытку отомстить Лейфу уже по эту сторону могилы. И, конечно, возможно, ты просто хочешь потерять голову от секса без какой-либо иной причины, кроме удовольствия? Я не уверен.

Так спокойно. Так буднично.

Я приподнялась на локтях, тело всё ещё горело, и пыталась понять, почему я ещё не рассыпаюсь от стыда и унижения, как вообще мне удаётся смотреть ему в глаза. Все инстинкты твердили мне умиротворить его, успокоить. Дать ему ту причину, которую он предпочёл бы, убедиться, что я не испорчу ему удовольствие своим бесконечным тревожным метанием…

Но это был Дурлейн Аверре, который ненавидел клетки. У меня было смутное ощущение, что он воспримет это как оскорбление.

— Нет, — призналась я слабо. — Я тоже не уверена.

— Нет. — Он чуть наклонил голову, на его выразительных губах мелькнула лёгкая, кривоватая улыбка. — А это значит, что сегодня я не собираюсь лишать тебя рассудка, как бы это ни было для меня мучительно. Уверен, ты понимаешь.

Я понимала.

— Правда? — пробормотала я.

Его бровь приподнялась.

— Правда — что?

— Мучительно? — Моё лицо вспыхнуло. — Ты не выглядишь… ну…

— А. Прошу прощения, Трага. — В его голосе не было особого раскаяния, пока он ловкими, лёгкими движениями поправлял рубашку. — Отсутствие стонов не означает отсутствия интереса. Я просто не собираюсь сетовать о своих сердечных сожалениях, потому что ты, скорее всего, почувствуешь себя обязанной позволить мне добиться своего, а принуждение никогда не было моей любимой формой лести.

Чёрт.

Он говорил так разумно — и в то же время вовсе неразумно.

— Значит, ты бы хотел…

— Сладкое, блять, пламя, — пробормотал он, закатывая глаз к потолку. — Тебе обязательно, чтобы я это произнёс вслух? Да, я вожделею тебя, как проклятый дурак. Нет, это не твоя проблема и не твоя вина. Обвиняй убийственные пальцы или этот злой, грязный рот, или, может быть, тот первый нож, который ты приставила к моему горлу, потому что, если тебе так нужно знать, унизительная правда в том, что с тех пор я не могу нормально о тебе думать.

Тот нож…

Эйваз. Эленон.

Чёрт побери. В самую первую ночь нашего пути?

У меня пересохло во рту.

— Но ты всё равно причинил бы мне боль, если бы пришлось.

— Да. — Он пожал плечами, без тени стыда или неловкости. — Я никогда не говорил, что быть бессердечным ублюдком — это весело.

Нет.

После того случая он продолжал оставаться самим собой — отталкивал меня, держал на расстоянии, пугал. Не твой союзник. Не твой друг. И всё же теперь я знала, насколько легко он мог бы быть обаятельным и соблазнительным, как легко он мог бы получить желаемое и разрушить меня этим.

Аморальность, сделанная прилично.

И вдруг я почувствовала, как сильно устала.

— Иди сюда. — Наверное, он это заметил, это опущение плеч; он поднял первое одеяло, снова накидывая его на себя, его приподнятая бровь была приглашением. — Нам стоит поспать. Моё ложе и мои руки в твоём распоряжении, если тебе это нужно.

Я не должна.

Совсем не должна.

— Ты пытаешься меня утешить? — пробормотала я, отталкивая последнюю крупицу здравого смысла и подползая к нему по грубому деревянному полу.

— Нисколько. Чистый эгоизм. — Он накрыл нас вторым одеялом, затем повернул меня на бок, лицом к огню, и устроился позади. Его рука обвилась вокруг меня — крепко, надёжно. — Тепло тела должно не дать моим шрамам доставить неприятности.

Хуже всего было то, что это, вероятно, правда. Я немного повозилась, устраиваясь на жёстком полу, и пробормотала:

— Рада быть полезной.

Его слышимый выдох коснулся волос у меня на затылке.

— Если ты когда-нибудь попытаешься служить мне, мой шип, я заставлю тебя об этом пожалеть.

И это, по всей видимости, было самым близким к «спокойной ночи», что мы могли сказать друг другу.

Я лежала в тишине под двумя тяжёлыми шерстяными одеялами, чувствуя тепло последних тлеющих углей на лице, жар его высокого тела у себя за спиной, и ощущала, как его дыхание постепенно становится ровным у моей макушки. Слушала, как он снова засыпает… и только тогда поняла, что он уложил меня спиной к двери хижины, так что я не могла обернуться и посмотреть, не могла встать и проверить замок, не разбудив его.

Конечно же, он это сделал.

Паника не пришла, та беспокойная, нервная неуверенность, которая в любую другую ночь довела бы меня до слёз. Что могло случиться плохого? Наши враги войдут без предупреждения?

Тогда я буду сражаться.

У меня были убийственные пальцы и злой, грязный рот, и я буду сражаться.

Объятия Ларк никогда не заставляли меня чувствовать себя так, поняла я спустя вечность — где-то между сном и пробуждением, не зная, сколько времени прошло. Пепел больше не светился. Вокруг стояла кромешная тьма. Но мой разум был ясен, как яркое зимнее утро, живой до звона от того, что рука Дурлейна всё ещё лежала на мне… и я понимала всё.

Ларк никогда не заставлял меня чувствовать себя сильной. Способной. Желанной.

Как бы я ни считала его безопасным, как бы ни жаждала его заверений, он всегда лишь оставлял меня нуждаться в них ещё больше. Точно как дверь, которую приходится проверять снова и снова, стоит лишь поддаться этому один раз, страх рождает страх, и он с готовностью продолжал подпитывать этот круг. Он никогда не говорил мне отвернуться. Никогда не говорил доверять себе.

Только доверять ему.

И всё это время он лгал.

Его крови больше не было у меня на груди. Возможно, её уже и в этой хижине не было; я не спрашивала Дурлейна, забрал ли он её, когда мы уходили из Дома Рассвета. Больше никто не мог меня остановить, никто не мог сказать, что я неправа и глупа, пока мои мысли медленно, но неизбежно складывались в вывод, вокруг которого они кружили все эти дни.

— Я не хочу, чтобы он возвращался, — прошептала я в ночь.

Никто, кроме дерева и шерсти, не мог меня услышать. Ровное дыхание Дурлейна за моей спиной не изменилось.

— Я не хочу, чтобы ты возвращался, — прошептала я ещё тише и подумала о Ларке. Улыбающийся, снисходительный. Успокаивающий, критикующий. Слушающий меня с тем лёгким покачиванием головы, которое говорило, что я снова веду себя глупо. — Ты мне больше не нужен. Ты не был ни нежным, ни добрым, и я не хочу, чтобы ты возвращался. Увидимся в Нифльхейме, когда я умру, и у меня найдётся для тебя