Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Я замираю, а затем медленно выпрямляюсь, убирая руки со стола.

— Вам ещё учиться-учиться, Франческа Лебланд, а не в любовь играть с ректором академии.

Слова как пощёчина. Я вспыхиваю, но тут, я бессильна что-либо возразить, потому что понимаю, я многого не учла, о многом не подумала и такого поворота совсем не ожидала.

Но оправдываться тоже не стану.

— Всё это является превышением полномочий, нарушением устава академии и прямым конфликтом интересов, — продолжает она. — А если выяснится, что ректор предоставлял вам особые условия в обмен на близость, речь пойдёт уже не только о лишении должности.

Я резко выпрямляюсь.

— Никаких условий он мне не предоставлял.

— Вы только что подтвердили, что он солгал вам о содержании подписанного документа.

Удар приходится точно под рёбра.

Вейринг откидывается на спинку стула и смотрит на меня с холодным удовлетворением.

— Ваши чувства могут быть искренними. Но они не дают господину Морстейну права менять правила ради личной заинтересованности.

Она ошибается.

Есть один-единственный случай, когда ректор имеет право отступить от устава ради курсантки. Если эта курсантка — его истинная.

Слова уже поднимаются к горлу, но я заставляю себя промолчать. Стоит произнести их — и скрывать метку больше не получится.

27.

Из зала я выхожу полностью выжатая, ещё один такой допрос, и я сорвусь.

Алекс провожает меня до выхода.

Мне нужно поговорить с Рэммелом. Сначала с ним.

— Пока вам лучше не пересекаться, как только они покинут академию, Рэм даст знак, — говорит Алекс, будто знает, куда я хочу отправиться.

Я киваю.

— Алекс… Они действительно могут снять его с должности? — спрашиваю чуть дрогнувшим голосом.

— Временно отстранить они могут уже сейчас. Лишить должности окончательно только после разбирательства.

— Значит, всё настолько серьёзно?

— Они приехали не с пустыми руками, — отвечает он после короткой паузы и будто с сожалением, но тут же усмехается: — Но и Рэм не собирается отдавать им академию без боя.

Его ответ меня совсем не утешает.

Я кусаю губы и хочу спросить о прошлом майора, но вовремя себя останавливаю. Хочу услышать ответ от Рэммела, и только от него. Александр и так говорит и делает то, что не должен был делать для обычной курсантки.

Я возвращаюсь к занятиям, но в голове полный туман и раздрай в душе.

Стрелка настенных часов ползёт мучительно медленно. Я несколько раз ловлю себя на том, что смотрю на неё вместо доски, но за всё это время она будто почти не сдвинулась.

За дверью раздаются шаги, и я каждый раз невольно выпрямляюсь, ожидая, что сейчас войдёт дежурный с запиской. Но шаги проходят мимо. Дверь остаётся закрытой.

Преподаватель что-то объясняет, а я смотрю на него, но не слышу ни единого слова.

Аурелия была спокойна и уверена в том, что она своего добъётся. Как же хотелось прижать её к стенке и заставить её и отца замолчать, но это только всё усугубит.

Один мой неверный шаг, и это разрушит всё окончательно.

Аурелия тоже не лезла, гадина выжидает, когда всё решиться.

Заканчивается одно занятие. Потом другое.

Курсанты выходят в коридор, смеются, спорят, обсуждают ужин, а я остаюсь возле окна и снова смотрю в сторону главного корпуса. Кажется, будто весь день застыл в одной мучительной точке.

Но всё затягивалось, от Рэммела не было весточки ни после обеда, ни к последнему занятию. И я уже схожу с ума от неведения.

Неужели комиссия всё ещё в Академии?

Я выхожу из корпуса и смотрю на начинающийся закат, алые всполохи горят на крышах и зеркальных поверхностях. И совсем не греют, только навевают ещё больше тревоги.

Нет, я так не могу, мне нужно поговорить с ним. Сейчас.

— Можешь завтра попрощаться со своим ректором, — бросает Аурелия, когда проходит мимо.

Я хмуро смотрю ей вслед, не пускаю ее слова внутрь, но они всё-таки падают грузом на самое дно.

Не хочу идти в казармы. Не могу. Так и стою одна перед парадной лестницей, в потерянная и в смятении.

И всё-таки заставляю себя плестись в казармы. Даже ноги не идут, меня тянет назад в главный корпус.

Делаю несколько шагов. Потом ещё один.

Кажется, если сейчас уйду, то обязательно пропущу тот самый момент, когда кто-то из главного появится. Я оглядываюсь через плечо.

Никого.

Уголки губ угрюмо опускаются.

— Лебланд! — вдруг окликает меня кто-то.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, а потом срываюсь с места и пробегаю к дежурному.

— Ректор вызывает.

В главный корпус я почти бегу.

Радость переполняет и застилает мне глаза.

Я взбегаю по лестнице к его кабинету, и только тут делаю передышку, выравнивая сбившееся дыхание.

Но стоит мне переступить порог, как радость сразу куда-то исчезает.

В кабинете непривычно темно. Горит только лампа на столе, да и та едва разгоняет полумрак. Пахнет твейном — резко и тяжело.

Я машинально ищу взглядом Рэммела и по дороге замечаю беспорядок. Мундир брошен на спинку кресла кое-как, фуражка валяется на сиденье. На столе стоит открытая бутылка, уже почти наполовину пустая, и стакан с янтарной жидкостью.

У меня неприятно сжимается внутри.

Рэммел стоит у окна. Рубашка с закатанными рукавами и ослабленным галстуком. Волосы растрёпаны, будто он не раз проводил по ним рукой. Но пугает меня не это, а его лицо.

Он смотрит на меня несколько секунд — тяжело, глухо, будто ещё не решил, стоит ли вообще что-то говорить.

Я никогда не видела его таким.

— Заходи, — наконец произносит он.

И сразу отворачивается к окну, упираясь ладонью в раму. Плечи напряжены так, что под рубашкой проступают мышцы.

Я делаю, что он говорит, не чувствуя под собой пола.

Рэммел молчит.

— Что они сказали? — осторожно спрашиваю я.

Рэммел не сразу отвечает. Поднимает голову, но продолжает смотреть в окно, словно там легче произнести то, чего он не может сказать мне в лицо.

— Дело передадут в Высшую палату.

Голос звучит ровно, почти бесстрастно. Но пальцы, которыми он упирается в оконную раму, медленно сжимаются, а костяшки белеют.

Я сглатывает, вспоминая, что об этом говорил Александр.

— И… что… ты предпримешь? — во рту становится сухо, что слога слипаются.

Рэммел поворачивает голову, шея напрягается, но он не смотрит на меня.

— Ты должна