Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

была покинуть академию ещё два месяца назад, когда я подписал приказ об отчислении, — слова вспарывают воздух, словно лезвие. — Я не имел права возвращать тебя своим единоличным решением… Я отчислил тебя пару месяцев назад и не должен был переводить тебя в красный блок, пока документы о твоём происхождении вызывали сомнения и проверка не была завершена. А ещё подверг тебя риску и опасности, что недопустимо.

Он делает паузу.

Я лихорадочно ищу слова, но не нахожу их. Предчувствуя, что сейчас он скажет то, что сказал тогда в будущем. Скажет, что всё, что было, ошибка, которую он допустил. Скажет, чтобы я всё забыла, и попросит Александра вывести меня из академии ночью, чтобы никто не видел.

Что не собирается терять из-за такой как я место, которое он добивался годами.

Поэтому он позвал меня сейчас, да?

Я делаю отчаянный шаг к нему, но останавливаюсь, смотрю в его спину холодно.

— Предатель. Ты предатель, Рэммел Морстейн, — бросаю я голосом, лишённым всяких чувств, но глаза уже жгут слёзы.

Рэммел каменеет и медленно оборачивается, смотрит на меня так, будто я только что нанесла ему удар.

— Я всё поняла. Я уйду.

Разворачиваюсь и почти вслепую бросаюсь к двери.

Пальцы уже сжимают холодную ручку, когда за спиной раздаются быстрые шаги.

Рэммел настигает меня прежде, чем я успеваю открыть. Его ладонь ложится мне на плечо, резко разворачивает, и в следующее мгновение спиной я прижата к двери.

Он нависает надо мной, тяжело дыша. В глазах всё ещё тот дикий огонь, но теперь в нём вспыхивает почти ярость.

— Что, чёрт возьми, ты сейчас себе придумала? — произносит он низко, отчеканивая каждое слово.

— Ты отказываешься от меня, — голос срывается. — Говоришь, что стала твоей ошибкой, — дёргаюсь, чтобы вырваться, — дай мне уйти.

Его пальцы сильнее сжимаются на моём плече.

— Ты меня не дослушала, Франческа.

Я замираю.

— Я не имел права подвергать тебя опасности. Не имел права скрывать правду. И отвечать за это буду я. Но отпустить тебя… — его взгляд впивается в мой. — Но от тебя я не откажусь, Франческа. Ни ради должности, ни ради академии, ни ради собственного имени.

К лицу приливает жар волнения. Мои колени подгибаются, и если бы не дверь и прижимающий меня дракон, я бы сползла по ней вниз на пол.

Я моргаю, горячие слезы облегчения скатываются по щеке.

— Это правда? — хрипло шепчу я.

Рэммел смотрит на меня секунду, будто не понимает моего сомнения.

— Я сплю с тобой, рискую из-за тебя должностью и впервые за десять лет позволяю кому-то видеть меня таким. Нет, Франческа, я не делаю это просто так.

Рэммел сжимает кулаки и отталкиваясь от косяка двери отходит, давая мне воздуха.

— Они подняли старое дело моего отца, которое преследует меня уже десять лет моим личным кошмаром. Теперь комиссия хочет доказать, что я повторил его путь.

Он подходит к столу и берёт стакан. Подносит почти к губам, но останавливается. Несколько секунд просто смотрит на твейн, а потом сжимает стекло так, что белеют пальцы.

— Что именно он сделал?

Прохожу ближе к столу.

— Использовал академию как собственное владение. Назначал нужных людей, скрывал нарушения, менял решения совета ради тех, кого считал своими. Принуждал зависимых от него студенток к связи, использовал их в интересах людей, чья поддержка была ему нужна. А теперь они видят то же самое во мне. И я никак не могу это оспорить. Потому что действительно нарушал правила и устав.

У меня неприятно сжимается сердце.

— Вина была доказана. Полностью. Он действительно сделал всё, в чём его обвиняли.

Рэммел усмехается, но в этой усмешке нет ничего обнадёживающего, ставит стакан на стол резко. Стекло глухо ударяется о дерево.

Несколько мгновений в комнате слышно только его тяжёлое дыхание.

— Расплачиваться за его фамилию пришлось и мне. Каждый раз, когда я получал новое звание, за моей спиной шептались, что мне помогла фамилия. Когда я занял место ректорского кресла, половина комиссии ждала, моего провала.

Он проводит рукой по волосам, и теперь я понимаю, почему они так взъерошены.

— Десять лет, Франческа. Десять лет я доказывал, что не имею с ним ничего общего. Проверки, комиссии, отчёты. Постоянно. Я следил за каждым приказом, каждое решение тащил в совет, даже когда мог принять его сам. Потому что знал: другому простят ошибку, а мне — нет. Сразу вспомнят отца.

Он замолкает и смотрит в сторону окна.

— В какой-то момент я уже сам не понимал, почему поступаю именно так. Потому что это правильно или потому что боюсь нарушить хоть один пункт устава.

Он наконец поворачивается ко мне.

Сейчас Рэммел выглядит просто уставшим. Не сердитым и не холодным.

И теперь я понимаю его…

Он каждый день помнил о том, что сделал его отец. Следил за собой, запрещал себе слабости, боялся любого неправильного решения. Боялся, что однажды кто-нибудь посмотрит на него и скажет, что он такой же.

А потом появилась я. Курсантка, которая зависела от его решений. Он хотел быть со мной, но одновременно считал это неправильным. Поэтому то подпускал меня к себе, то резко отталкивал. Говорил грубости, оскорблял, пытался заставить меня уйти, а потом включал полный контроль.

Он делал это, потому что чувствовал слишком много и боялся, что использует своё положение так же, как когда-то его отец.

Рэммел пытался держать меня подальше от того, что сам считал преступлением. Только не понимал, что делал мне больно. А я не понимала, почему он был так жесток со мной.

— Я заключил договорной брак, всё официально, где поставил пункт, что венчание только после того как невеста закончит академию. А до этого никаких внеуставных отношений.

Он делает паузу.

— А потом появилась ты. И начался хаос, меня приводило в ярость то, что я впервые не могу контролировать ситуацию. Я отчислил тебя, а потом вернул без положенного разбирательства. Перевёл в красный блок, хотя должен был сначала проверить документы и происхождение. Скрыл то, что могло повлиять на решение комиссии. И я не знаю, куда бы это всё зашло. Этого достаточно, чтобы сомневаться, насколько свободным был твой выбор.

Тишина звенит в ушах. Я не знаю что сказать, но безумно хочу, убедить его что всё не совсем так. Что не только он виноват.

— Когда они сегодня перечисляли мои нарушения, я почти