Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Он отходит к столу, упирается в него ладонями и опускает голову. Между нами всего несколько шагов, но подойти я не решаюсь.

Кажется, сейчас любые мои слова будут только мешать.

— Мне нужно время, — наконец говорит он. — Я должен привыкнуть к мысли, что уже однажды тебя потерял.

— Но сейчас я здесь.

Он медленно поворачивается ко мне. В его взгляде вина, растерянность и что-то ещё, от чего у меня болезненно сжимается сердце.

Рэммел делает шаг. Поднимает руку, будто хочет коснуться моего лица, но пальцы замирают в нескольких сантиметрах от кожи. А потом он кладет ладонь на шею, его пальцы едва заметно сжимаются. касаясь метки.

Он сглатывает, кадык напряжённо скользит по горлу.

— Кто ты такая, Франческа? — сужаются его зрачки. — Обычная сирота не может носить метку рода Морстейнов. Не может вернуться в прошлое и прожить три месяца заново.

Его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей шее, а взгляд заостряется.

Я облизываю губы, не зная что ответить.

В этот момент в дверь тяжело стучат.

Рэммел сразу напрягается. Лицо снова становится холодным.

— Что? — бросает он, поворачивая голову к двери, но не выпуская меня.

— Рэм, это Александр. Мне нужно передать Франческе кое-что важное.

Я медленно поворачиваюсь к двери. Всё вокруг расплывается перед глазами.

Рэммел нехотя выпускает меня. И отправляется к двери, открывать замок.

В кабинет заходит Александр.

Мой взгляд тут же приковывает накопитель, который он держит в руках.

Рэммел ещё не догадывается, что именно нам удалось раздобыть, когда я отправлялась на ужин к отцу. И смотрит на своего адъютанта с вопросом.

— Рэм, там важная запись, для Франечки, — объяснит тот и протягивает мне накопитель моего дяди.

Я даже не могу вздохнуть от переизбытка чувств. По взгляду Алесандра там действительно что-то важное.

Я судорожно облизываю губы и нажимаю на кнопку. Накопитель старой модели загорается так же как и учебные, сначала красным, потом зелёным. И включается звук…

Сначала ничего не происходит. Потом внутри устройства что-то тихо щёлкает, по поверхности пробегает золотая линия. Из динамика доносится шорох, треск помех и тяжёлый мужской вдох.

Незнакомый голос звучит низко и устало:

— Мэйдин, если ты слышишь эту запись, значит, я не успел вернуться в Левиндор. Или мне помешали.

Я замираю, не зная что чувствую, но мурашки по коже точно.

— Я знаю, что корона не одобрит наш союз. Тебя обещали другому, а в штабе уже считают произошедшее между нами пятном на моей службе. Но они ошибаются. Ты не была для меня развлечением. И то, что случилось между нами, не было случайностью.

На записи повисает короткая пауза. Слышится его тяжёлое дыхание.

— Мои намерения серьёзны, и я не собираюсь от них отказываться. Что бы ни говорили в штабе и при дворе, это не грязный слух и не ошибка молодости. Я вернусь в Левиндор и сам всё решу. Добьюсь расторжения твоей помолвки и официально попрошу твоей руки.

В голосе появляется напряжение.

— Но я не уверен, что мне позволят вернуться вовремя. Поэтому оставляю тебе защиту. Мы назвали её иммерсией возврата. На его создание ушёл объединённый резерв целого полка. Если ты окажешься на грани смерти, возврат должен вернуть тебя назад — к моменту, когда ещё можно будет изменить случившееся.

У меня перестаёт биться сердце.

Назад? Но именно это… произошло со мной.

— Контур привязан к твоей крови и иммерсии. Другого носителя он принять не должен. Я надеюсь, что тебе никогда не придётся проверить, работает ли он. Но если мне не удастся вернуться, у тебя останется хотя бы шанс обойти ошибку.

Голос, пробиваясь сквозь внезапные помехи, прозвучал еще тише, прежде чем окончательно умолкнуть:

— Жди меня. Что бы тебе ни говорили, не верь словам о моем отказе. Мое сердце принадлежит тебе, Мэйдин Вальдерейн. Я обязательно вернусь и назову тебя своей супругой.

Воспроизведение прервалось. В кабинете повисла тишина, а золотистая линия на корпусе старого накопителя медленно угасла.

— Мэйдин Вальдерейн… — выговариваю я, и собственный голос показался мне совершенно чужим. — Кем она была? Тут говорится о короне.

Александр обменялся многозначительным взглядом с Рэммелом, после чего извлекает из папки несколько документов.

— Как только накопитель начал подавать признаки активации, я сразу проверил это имя. Мэйдин Вальдерейн принадлежала к прямой линии королевской династии.

Александр кладёт перед нами лист с королевской печатью.

— Девятнадцать лет назад она умерла во время родов. Девочку, которую она родила, тоже записали умершей. Имени в документах нет. Только дата рождения.

Он поворачивает лист ко мне.

Я смотрю на число и несколько секунд ничего не понимаю.

Я всё-таки беру свидетельство. Бумага шуршит в дрожащих пальцах.

Сначала вижу дату смерти. Потом запись о тяжёлых родах. Ниже — короткую строчку о девочке, которая умерла почти сразу после рождения.

Надо же, её дата рождения совпадает с моей.

— А ещё, — Александр медленно достает следующий бланк. — Рэммел просил меня повторно проверить данные твоей крови. Результаты сравнили с записями из королевского архива.

— Да? — растерянно принимаю лист. — И что там?

— Твой код совпадает с линией Вальдерейнов.

Я вкидываю взгляд смотрю на Рэммела, потом на Александра.

— И что это означает? — пальцы пронимает дрожь, а догадка толкается через плотную пелену неверия.

— Судя по документам и данным крови — это твоя настоящая мать, — говорит Рэммел.

Мои губы застыли в улыбке. Я смотрю на него долго и не могу шевельнуться.

— А… а кто тогда мой настоящий отец? — усмехаюсь я, не в силах принять эту информацию.

Александр на мгновение переводит взгляд на Рэммела.

— Проверка указывает на Кристиана Лебланда, — отвечает Александр. — Человека, которого ты называла дядей.

— Что?

— Да, — кивает Александр.

— Значит, — облизываю судорожно губы, — господин Нотиус Лебланд…

— Не твой отец, — заканчивает за меня Рэммел. — Чему я не удивляюсь.

У меня вырывается короткий нервный смешок.

— Он врал мне?

Я моргаю часто.

— Он говорил, что моя мать была какой-то безродной дрянью. Что она бросила меня. Что из-за неё ему пришлось принять переступить через свою гордость и забрать меня из приюта.

Голос становится всё громче, хотя я не собиралась кричать.

— Он постоянно напоминал, что сделал мне одолжение. Что без него