Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Маршировка заканчивается слишком быстро.

Ещё несколько минут назад плац содрогался от единого удара сапог, а голос Рэммела разрезал воздух короткими командами. Он вёл занятие жёстче обычного, заставляя нас раз за разом повторять перестроения, словно хотел навсегда запомнить этот звук — стройный грохот шагов, шелест формы, дыхание курсантов, и саму академию, которой отдал столько лет.

Курсанты теперь расходились неохотно, чеканя салюты с особым усердием. По академии уже вовсю ползли слухи, будто ректор оставляет КАВИ, но никто не владел точными деталями. Из меня тоже пытались выудить хоть каплю информации, однако я упорно хранила молчание. Даже своим не призналась.

Курсанты переговариваются вполголоса, а он остаётся стоять посреди плаца.

Один.

В чёрном мундире, с расправленными плечами и неподвижным лицом.

Будто уже прощается.

У меня болезненно сжимается сердце.

Нет.

Я не позволю вам уйти, майор.

Рэммел резко поворачивается, перехватывая мой взор через всю площадь плаца. В то же мгновение его суровый облик преображается: брови едва уловимо сдвигаются к переносице, будто ректор улавливает волну странного беспокойства, чью природу он пока не способен разгадать.

В этот миг под тканью моей рубашки начинает оживать и пульсировать метка истинности. Мягкое золотистое тепло проникает сквозь поры, смешивается с током крови и с каждым новым ударом сердца разгорается всё мощнее.

Я делаю шаг, но останавливаю себя.

Нет Фрэнс, сначала комиссия.

Сжимаю губы, разворачиваюсь и иду прочь, чувствуя на себе его непонимающий взгляд.

Он скоро всё почувствует.

Но сначала я должна успеть.

Я бегу вперёд, почти не разбирая дороги. По сторонам проносятся колонны, превращаясь в смазанные пятна. От предчувствия холод забирается под рёбра.

До главного корпуса добираюсь за считаные минуты и взлетаю по ступеням. В кабинете Рэммела меня сразу останавливает один из дежурных:

— Вы к кому?

Но моё внимание привлекает не его вопрос, а беспорядок на столе. Повсюду высились коробки, куда уже начали складывать личные вещи майора.

— Где они? — спрашиваю тяжело дыша.

Он непонимающе молчит.

Черт.

Разворачиваюсь и вылетаю из кабинета. Бегу мимо бесконечных дверей, но этот маршрут я помню хорошо.

Сердце неистово колотилось в груди, а метка пульсировала всё сильнее, будто подгоняя меня. Я понимаю, что как только произнесу эти слова, обратного пути уже не будет.

Секрет, который я так долго и отчаянно хранила, перестанет быть только моим.

Все узнают, кто я для него.

Но мысль о Рэммеле, стоящем в одиночестве на плацу, уничтожает последние сомнения.

Пусть все узнают.

Наконец я перед знакомыми дверями, кладу ладонь на прохладную створку, хотя вся горю жаром.

Делаю вдох и вхожу.

За длинным столом сидят члены комиссии. Перед Оливией Вейринг лежит та же хищная раскрытая папка, в её руке зажат лист с печатями. Справа от неё — несколько офицеров, слева — представители учебного совета.

Все взгляды одновременно обращаются ко мне.

Вейринг медленно опускает документ.

— Госпожа Лебланд? Заседание закрытое от посторонних.

Я переступаю порог и прохожу вперёд.

— Мне необходимо сделать официальное заявление, — произношу я во всеуслышание.

В помещении воцаряется глубокая тишина, сквозь которую я различаю лишь стук собственного сердца.

Оливия одаривает меня изумлённым, а следом раздражённым взглядом, хотя в глубине её глаз проскальзывает тень тревоги.

— Ну что ж, послушаем, — с долей цинизма усмехается она. — Любопытно узнать, что столь важное вы способны нам сообщить.

— Ректор Морстейн не скрывал моё происхождение ради собственной выгоды и не принуждал меня к отношениям. Я сама скрывала метку истинности. По личным причинам. Это объясняет многие его действия в отношении преподавательского состава и всей академии.

Присутствующие замирают в безмолвии.

— Метка истинной связи? — с сарказмом переспрашивает Оливия. — Я бы ещё поверила в незаурядный уровень иммерсии, но не нужно устраивать этот фарс, Франческа Лебланд, вы лишь выставляете себя на смех перед проверяющими. Увы, корни вашей семьи делают подобное невозможным, о чём бы вы ни грезили. Ваша мать не обладала силой драконицы, это полностью исключено.

У меня не остаётся сомнений, что эту Оливию из совета нанял мой отец.

Решительно берусь за края воротника рубашки.

— Я являюсь истинной парой Рэммела Морстейна.

Воздух в зале словно стекленеет. Офицеры, включая тех, кто вёл подготовку в красной зоне — Маргарет Сейнор, Эрвин Граст и прочие — остаются неподвижными.

Среди рядов присутствующих проносится едва уловимый вздох.

— Что вы себе позволяете? — Вейринг резко поднимается со своего места.

Не проронив ни слова в ответ, я освобождаю вторую, а затем и третью пуговицу, открывая взорам сияющий знак.

Взгляд Оливии опускается к моему декольте. Увидев метку, она заметно бледнеет, а лицо становится жёстким. Челюсть напрягается, будто она хочет что-то возразить, но сказать ей больше нечего.

— Это всё меняет, — поднимается Эрвин Граст. — Дело требует пересмотра.

Офицеры одним за другим поднимаются со своих мест, закрывая папки.

Оливия Вейринг растерянно оглядывается, пытаясь найти поддержку.

И тут позади меня раздаётся шум.

За моей спиной раздаётся грохот. Двустворчатые двери распахиваются так резко, что один из офицеров едва успевает отступить.

Рэммел переступает порог.

Взгляд майора останавливается на моей расстёгнутой рубашке и сияющей метке. На его лице проступает такое потрясение, что у меня подкашиваются колени.

Рэммел стремительно пересекает зал и замирает прямо передо мной, буравя меня глазами.

Ветер успел растрепать его волосы, а грудь тяжело вздымалась, будто он бежал сюда через всю академию, скрывая за суровым, почти злым лицом бурю эмоций.

Я опускаю глаза и невольно улыбаюсь: под высоким воротником его мундира, на тёмной загорелой коже, разгорается ответное золотое сияние.

Рэммел резко втягивает воздух и торопливо расстёгивает ворот, обнажая шею. У ключицы начинают проступать золотые и чёрные линии, сплетаясь в знакомый рисунок — расправленные крылья, скованные огненным кольцом.

Моя собственная метка отзывается сильной пульсацией, обдавая тело жаром. Сердце бешено колотится, и в этот миг я ощущаю Рэммела так близко, словно между нами больше нет ни правил, ни преград, ни людей.

Но уже в следующую секунду он берёт себя в руки, и его лицо снова становится жёстким.

— Нам нужно поговорить.

Его пальцы властно замыкаются чуть выше моего локтя, не оставляя пространства для возражений. Но вместо протеста во мне разлилось приятное тепло. Эта сила и то, как решительно он уводил меня прочь от ошеломлённых свидетелей, лишь доказывали: таить то, что я принадлежу ему, он больше не намерен.

Как только