Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - eclair

всему мужскому роду. Но сложно было сказать, вина ли это герцога или так извращенно в ее сознании проявлялась вина перед оставленным Клодом. Ясно мыслить ей удавалось лишь в те минуты, когда она размышляла о падении Бельфернийской империи.

Но как погубить ее? Что сделать, чтобы она пала?

Даже когда император грубо хватал ее за лодыжки, разводя ноги в стороны, Ева не переставала мучительно размышлять над своей задачей. Пока ее белые плечи обжигало его жаркое, словно у дикого зверя, дыхание, Ева думала лишь о том, каким будет его конец. Так началась ее месть императору и целой стране – месть, у которой было имя.

Руперт, ее единственное дитя.

Сын наложницы-иностранки, бельфернийский принц с ранних лет не умел плакать – и все потому, что Ева, едва взяв его на руки, возненавидела детский плач. Несмотря на то что Руперту было дано родовое имя Лаперта, он (а технически она, ведь мать выдавала сына за девочку) даже не был вписан в императорскую родословную. Так и жил этот мальчик – очень тихо, в самом дальнем углу своего отдельно стоящего дворца.

Ева назвала его своим ребенком только тогда, когда он узнал, что в его жилах не течет кровь императоров. Это был момент невыносимого противоречия. В ту самую ночь, когда в его руках оказался страшный секрет правящей семьи, когда он узнал, что император бесплоден, Ева поклялась, что Руперт станет орудием ее мести. Ее дитя взойдет на императорский трон! Ее жалкий сын, в котором нет ни капли императорской крови, наденет на свою голову золотую корону… и превратит Бельфернийскую империю в руины.

О, она хорошо знала, какое значение имеет чистота крови! Она даже не могла выйти замуж за Клода, потому что он был принцем крови, и стала марионеткой в руках герцога Мирамонте, которому служили ее родители. Как же великолепна будет ее месть, замешанная на крови! Какой чудовищной окажется, когда император примет смерть от руки того, кого считал своим ребенком! Причем ребенком от любимой – если так можно назвать его ненасытную похоть – женщины, которому он добровольно передал трон… и лишь в последнюю минуту жизни понял, какую змею пригрел на груди!

Впервые Ева смогла улыбнуться сыну и прижать его к груди, когда тщательно спланировала грядущую катастрофу. Малыш даже икнул от удивления, а потом вдруг изо всех сил обнял ее за шею. Ева пыталась разжать его ручки, ей было трудно дышать, но он цеплялся за нее снова и снова.

Она смотрела на эти крохотные пальчики, так отчаянно сжимавшие ее воротник, и даже испытывала к этому существу что-то вроде жалости. Но полюбить его все равно не могла, пусть даже в нем не текла поганая кровь императора. Потому что каждый раз, когда Ева смотрела на это круглое младенческое лицо, она думала только об одном: о том человеке, который мог стать отцом этого ребенка, но так и не стал, отчего сердце ее наполнялось лютой тоской.

Каждая ночь несла Еве мучения, которым не видно было конца и края. Когда ей везло и император ее не навещал, она лежала в темноте, захлебываясь отчаянием при мыслях о Клоде. Но стоило императору навестить ее, она вынуждена была терпеть его зловонное дыхание, содрогаясь от отвращения. Как в подобных условиях полюбить собственное дитя!

И тем не менее этот ребенок каким-то образом все же любил свою мать, которая говорила с ним лишь о том, что однажды он должен погубить Бельфернийскую империю. Узнай он хоть толику чужой ласки в своей жизни, мгновенно понял бы, что Ева ничуть его не любила. Но Руперт рос, вовсе не зная чужой доброты, и лишь спустя годы сумел понять всю глубину глухой ненависти, которая переполняла его мать.

Ребенком ему нравилось откликаться на ее зов и выбегать из темных ниш заброшенного дворца под теплые солнечные лучи. Он любил ее светлую улыбку, пусть мать и дарила ее лишь при посторонних. Он любил все, что так или иначе касалось Евы. У Руперта не было никого, кроме матери, и потому он готов был отдать ей все. Мальчик прилежно внимал всему, чему Ева его учила, и тщательно исполнял все ее поручения. К счастью, он был одарен от природы, поэтому все задания давались ему без особого труда. Впрочем, даже если задача была сложной, он стремился выполнить ее как можно быстрее и буквально любой ценой, ведь это был единственный способ заставить мать улыбнуться.

Итак, вместо того чтобы резвиться в саду, принц учился угадывать желания императора, а вместо дворовых игр постигал дворцовые интриги. Мать травила его ядами, чтобы сделать невосприимчивым к ним, но он каким-то непостижимым образом продолжал слепо обожать ее – вероятно, и сам не зная почему.

Может, они с Евой просто взаимно жалели друг друга? Ева – одинокого, никому не нужного ребенка, который любил ее, несмотря на сумасшествие в голове, а Руперт – беспомощную мать, когда император волок ее к дверям своих покоев. Сколько раз случалось Руперту получать тяжелым сапогом под дых, когда он пытался помочь ей, плача и крича: «Не забирай ее, не смей так таскать!» Но безумный император все равно утягивал Еву за с собой.

Страдания этих двоих тянулись бесконечной чередой, и каждый новый день был таким же безысходным, как предыдущий, – их словно вычеркнули из общего дворцового календаря. Никто не замечал страданий несчастной женщины и ее сына – все как один обитатели Красного дворца делали вид, что ничего не видят и не слышат. Словно сговорившись, они старательно отворачивались от чужой беды.

Годы, проведенные Евой и Рупертом вместе, были ужасны. Но однажды всему приходит конец. Ева растила своего сына, питая вместо молока горькой, словно хина, ненавистью. Говорят, что при солнышке тепло, а при матушке добро, но Руперт назло этой пословице вырос среди холода и кромешной тьмы.

* * *

Отвлекшись от императора, который возился рядом с Евой, Руперт сосредоточился на том, что происходило у Ларриет. Граф как раз подробно рассказывал ей о том, что, к сожалению, Руперт уже знал: нынешний император бесплоден, его наложница – виллетанская шпионка. Все эти тайны были известны так давно, что уже стали секретом Полишинеля.

Впрочем, не для Ларриет. Она явно была шокирована – у Руперта на миг даже помутилось зрение, словно у нее потемнело в глазах. Граф обнял дочь, утешая, и Руперт через Ларриет заглянул ему в лицо. Глаза графа де Белуа были полны сожаления. В его взгляде читались одновременно