Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - eclair

Он уже не помнил, когда ему случалось не уставать, но сегодняшний день показался почти невыносимо изнурительным. Виски так ломило обжигающей болью, что Руперту хотелось воткнуть себе в голову нож, чтобы только вырезать эту боль, как гниль из яблока.

Шипя сквозь зубы, он посмотрел вниз, на свои испачканные кровью руки, и вытер их о подол шелкового платья – очень красивого и, без сомнения, стоившего целое состояние. На дорогой ткани расцвели красные пятна, но ладони Руперта чище не стали, и на мгновение его вдруг охватил ужас: ему показалось, что эта кровь не отмоется с его рук никогда.

Руперт мрачно усмехнулся собственному испугу. «Что, до сих пор боишься запачкаться? – мысленно спросил он себя. – Слюнтяй! А ведь это даже не кровь человека. Это кровь бессловесной твари, жизнь которой ничего не стоит… не стоила бы, даже если бы она была жива».

Подобие человека, которое он видел, уже не было Евой, как бы натурально она при этом ни выглядела. Безумный император не помнил этого события, но Руперт при всем желании не смог бы забыть ее смерть. Ева, настоящая Ева, его мать, перед кончиной тихо вздохнула и закрыла глаза. Она была такой спокойной! Нет, более того, она даже улыбалась…

Тем временем император обнаружил, что Ева перестала реагировать на его движения, и хрипло каркнул, вырывая наблюдавшего за ним Руперта из воспоминаний:

– Чини ее! Быстро!

Принц послушался и, подойдя, пристроил на место окончательно оторвавшуюся руку Евы. Потом бережно убрал с ее лба налипшие волосы и осторожно закрыл глаза, закатившиеся так глубоко, что видны были одни белки. Он скинул с себя плащ и закутал в него ее тело. «Даже когда ты была жива, нечасто мне случалось так много к тебе прикасаться», – подумал он при этом.

Он своими глазами видел ее смерть, и все же ему до сих пор иногда казалось, что его щека хранит тепло ее последнего прикосновения. Руперт не верил в бессмертие души, но порой задавался вопросом: хотела бы она узнать, какая участь ожидала ее после смерти?

О, Руперт очень хорошо знал, что его мать умерла и от нее не осталось ничего, кроме трупа. О том, что она мертва, знали только двое, император и он сам. Однако император, ставший причиной ее смерти, был сумасшедшим и игнорировал реальность, поэтому можно было сказать, что о смерти Евы знал лишь Руперт. Так много людей видели ее при жизни, а секрет ее гибели хранил он один. Ему и так не удавалось понять, каким человеком была его мать и что она чувствовала, когда император сжимал ее в своих объятиях, а смерть и вовсе наложила на все эти тайны печать молчания. Какая запредельная жестокость, если так подумать!

Главным тираном в жизни Руперта был даже не император, а сама Ева. Какая мать могла сотворить подобное со своим ребенком? Одного того, что она бросила его на произвол судьбы, было достаточно, чтобы сойти с ума, и ее бесчувственное белое лицо до сих пор преследовало его в кошмарах.

Руперт тщательно соединял части женщины, заставляя их шевелиться. Не было никакого смысла в том, чтобы злиться на уже умершего человека. В конце концов, он сам решил следовать ее воле.

Даже в глубокой древности, когда люди проще относились к такого рода колдовству, черная магия, которой он пользовался, находилась под строгим запретом. Но что поделаешь? Даже сейчас Ева оставалась единственным способом контролировать императора. Впрочем, пытаясь оправдываться тем, что он выполнял желание самой Евы, Руперт отдавал себе отчет, что происходящее играет ему на руку.

Горькая жалость к себе комом стояла у него в горле, но все же каждый раз, когда Руперту приходилось видеть, как жестоко безумец обращается с Евой, у него сжималось сердце. Нужна ли она вообще, такая жизнь? С каждым днем становилось тяжелее, и порой Руперт думал, не лучше ли покончить со всем одним махом.

– Прошу вас, будьте осторожны, ваше величество, – произнес он вслух. – Если вы станете… беспокоить ее слишком сильно, она… может опять сломаться. Сломаться так, что ее уже не починишь.

Мысль о том, что однажды Еву не удастся починить, была для императора сродни острому клинку. Руперт еще не закончил чертить на груди Евы магический символ, когда император уже размахнулся и с силой саданул его ногой в бок.

– И не надейся, – выплюнул он. – Думаешь, недолго осталось? Небось, спишь и видишь, как займешь мой трон?

Боль была адская, будто ублюдок своим сапогом сломал ему ребро. Но Руперт выпрямился без единого стона.

– Что, не терпится? – снова спросил император, оскалясь.

Руперт молча усмехнулся ему в лицо.

– Мамку променял на трон, – мерзко засмеялся безумец.

«И правда, – подумал Руперт, прикрыв глаза. – Спасибо, что напомнил. В самом деле, до конца уже недолго. О, ты даже не представляешь, как сильно я этого жду…»

Прокусив себе палец, он выдавил из него немного крови и дочертил символ на груди Евы, таким образов «починив» ее. По-настоящему оживлять мертвых могли лишь боги, а Руперт богом не был. Ева умерла более трех лет назад, и поразительно, что ему удавалось поддерживать ее тело хотя бы в таком состоянии.

Мать поставила его на этот путь, по которому он будет идти до конца своих дней, – а потом, когда он уже подчинился ей так слепо, что и помыслить не мог о бунте, она взяла и покончила с собой. Из множества доказательств, что она никогда не любила сына, это, пожалуй, было наиболее жестоким. После такого поступка он точно знал, что все ее нежные улыбки были ложью. И потому Руперт ненавидел Еву – даже несмотря на то, что ненавидел себя еще сильнее, ведь он так и не смог избавиться от ее власти.

Стоило только последним искоркам магического символа погаснуть на ее груди, как Ева вновь принялась выть:

– Р-ру, ру-у…

Обычно тело воскрешенного мертвеца помнило только свое собственное имя. Но слово, которое, мыча, пыталась выговорить Ева, было его, Руперта, именем, и для его ушей не нашлось бы в мире звука ненавистнее. Поморщившись, он тем не менее вежливо согнул спину:

– Разрешите откланяться?

Широко раскрытые глаза императора уже смотрели сквозь него.

Кое-кто, конечно, знал, что император не в своем уме, но остальные трусливо отмахивались от этого. С другой стороны, Руперт и сам держал рот на замке. Так стоило ли ему обвинять других?

И все же только Руперт понимал, насколько всепоглощающим