Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - eclair

Так и вышло.

Над Рупертом довлела большая, чем он сам, и гораздо более страшная сила. А мой отец – о, он был виновен в том, что оставался молчаливым свидетелем того, во что следовало вмешаться. Мое сердце все еще полнилось тоской и гневом, но теперь мне не на кого было их направить: моя ненависть описала круг и вернулась ко мне. К Руперту я испытывала так много разных чувств, что уже не понимала, что из этого мне должно ощущать, а что нет.

– Ох, ваше высочество… – тихо проговорила я, словно пробуя эти слова на вкус.

Что же мне с вами делать?

Я едва помнила, как вернулась во дворец. Магирету мне пришлось бросить на полдороге, так жутко она начала скрипеть – вероятно, окончательно сломалась оттого, как упорно я жала на рычаг ускорения. Выскочив из нее, я побежала на своих двоих, отчаянно пытаясь при этом сохранять достоинство.

Когда я, задыхаясь от быстрого бега, ворвалась во дворец Руперта, он был тих и безлюден, будто дом с привидениями. Казалось, во всем здании не было ни одного человека – видимо, Руперт прогнал всех слуг. Даже мне, привыкшей к уединенности этого места, оно сейчас казалось чересчур мрачным и заброшенным.

Пока я бежала, не могла ни о чем думать – мне хотелось поскорее увидеть Руперта. Но когда я оказалась на месте, то внезапно поняла, что мне не хватит духу встретиться с ним лицом к лицу. Я совсем не хотела утешать его. Да и что такого я могла сказать, чтобы разделить с ним горе?

Равнодушие моего отца к трагедии матери Руперта не могло заставить меня жалеть самого принца или чувствовать себя виноватой перед ним. Не настолько я была добрым человеком, чтобы брать на себя отцовские грехи. Просто это все оказалось так ужасно. Я задыхалась от одной мысли о том, что один человек способен на такую запредельную жестокость по отношению к другому. О чем думал Руперт, пока выживал в этом аду? Как он вообще сумел пережить такое страшное насилие и не сломаться?

Медленно переставляя свои внезапно отяжелевшие ноги, я брела по дворцу, высматривая Тори. Как хорошо было бы, окажись она сейчас рядом с принцем. Бывало, она играла в саду с енотом, и стоило Руперту завидеть издалека ее хорошенькую русую головку, как он сразу начинал улыбаться. Принца словно успокаивало одно ее присутствие, что сейчас было ему необходимо.

Однако первым, кого я увидела, был Руперт, и он был один, без Тори. Он сидел сгорбившись на полу своей спальни, в углу, и медленно поднял голову на звук отворяемой мной двери. На первый взгляд Руперт выглядел как всегда: его лицо, гладкое, словно у дорогой фарфоровой куклы, было бесстрастным, грудь не вздымалась от сдерживаемых рыданий, а в глазах не дрожали слезы. Он просто казался совершенно неподвижным, словно уголек, случайно вылетевший из камина и теперь беззвучно угасающий на каменном полу.

По сути, принц тихо умирал здесь, в дальнем углу темного и пустого дворца. Вероятно, так же он однажды и умер бы в моей прошлой жизни: никого не зовя к себе, один в месте, где его некому найти. От мысли о такой смерти у меня пересохло во рту.

Когда он увидел, что я вошла в спальню, то опустил веки, словно не замечая меня. Он не заговорил первым, а мне нечего было сказать. Молчание между нами затягивалось.

Я осторожно приблизилась, рассматривая его усталое лицо. Когда я подошла совсем близко, то увидела, что он даже не переоделся: на дорогой ткани испачканного платья все еще можно было различить темные пятна крови и пыльные следы от ударов ногой, которыми его награждал император.

– Ваше высочество, – выдохнула я.

– Что? – проговорил он, не открывая глаз.

– Вам… вам нужно переодеться, – тихо сказала я и, наклонившись, осторожно потянула его за рукав. – У вас платье… запачкано.

– Потом, – буркнул он, закрывая лицо ладонью и стряхивая мою руку. От этого движения рукав его платья сполз, обнажая запястье, и я увидела огромный кровоподтек, расплывшийся по нежной коже. От блеска запекшейся крови я с силой прикусила губу.

Прежде я ломала голову, почему Арнульф так жесток к своей единокровной сестре Лаперте. Следовало раньше догадаться, что он просто копировал своего отца (или, точнее, того, кого считал им). Император обращался с Рупертом как с собакой, и Арнульф тоже не стеснялся ударить Лаперту ни за что ни про что.

Руперт во дворце был не просто непопулярной принцессой, нет. Отныне ситуация выглядела гораздо хуже: его положение было ничем не лучше, чем у служанки-приживалки, которую всякий мог обидеть.

Разве стоит называть человеком того, кто творит подобные мерзости? Ублюдок без морали, стыда и чести, император не только заставлял Руперта смотреть, как он истязает его мать, но бил самого Руперта. Причем я не делила с Рупертом зрение весь день! А что происходило тогда, когда он был предоставлен сам себе?

Меня трясло от ненависти к императору, а в глазах закипали злые слезы. Я задыхалась – горло само по себе сжималось от невыносимого отвращения к этому человеку.

– Ваше высочество, – снова позвала я.

Руперт в ответ дернул головой, все еще не открывая глаз:

– Ну?

Мне тяжело было смотреть на его застывшее лицо, и я опустила взгляд.

– Ваше высочество…

– Говори уже.

– Я сяду, хорошо? – Я решительно плюхнулась на пол рядом. Это было грубейшим нарушением этикета – запросто садиться рядом с особой императорских кровей, – но Руперт лишь нахмурил брови.

– Ты, я смотрю, отчаянная, – проронил он.

– Вы ведь не запретили мне сесть, – заметила я.

Он насмешливо фыркнул – видимо, моя наглость его позабавила. Я тоже испустила тихий смешок, а потом достала из кармана баночку с заживляющей мазью.

– Дайте мне свое запястье, пожалуйста, – попросила я.

– Отвянь, – мгновенно отозвался Руперт.

– Неужели не болит?

Я попыталась поймать его за руку, но он спрятал ее глубже в подмышку, отрезав:

– Не болит!

– Вранье, – заявила я.

– Правда!

– Я слышала, что если много врать, то на попе вырастут рога[10]. Будьте осторожнее.

Руперт поперхнулся:

– Сама ты все врешь!

Ну и упрямец. Я изловчилась и схватила его руку, а потом, преодолевая сопротивление, притянула к себе. Пока я мазала кровоподтек лекарством, Руперт сидел с выражением глубочайшего возмущения на лице, но против ожидания руку не вырывал.

– Это какая-то другая мазь, – капризно