В западне - Ребекка Куинн

Я не могу смотреть на него, говоря это. Не потому, что он не поймёт, а потому, что знаю: поймёт, и слишком хорошо. Мой взгляд опускается на кольцо, и я рассеянно замечаю, что всё это время кручу его. Делаю ещё один глубокий вдох и заставляю руки замереть.

— Семь прекрасных лет оно того стоило. Или, по крайней мере, я мог убедить себя, что стоило, — сглатываю, затем понижаю голос. — И если иногда я дрожал от потребности в большем, от желания испытать её иначе, более тёмными способами, я научился это подавлять. Я безжалостно душил эту часть себя, не позволяя себе даже фантазировать об этом, потому что даже в фантазиях это казалось неправильным, когда я так отчётливо понимал, что она не хочет иметь ничего общего именно с этой гранью моей души.

Люсьен шевелится, но, когда я смотрю на него, он лишь кивает, предлагая продолжать, не встречаясь со мной взглядом. Небольшая складка прорезает его лоб.

— Со временем начали проявляться признаки напряжения: и в ней, потому что она была достаточно проницательна, чтобы замечать, насколько сильно я себя сдерживаю, и во мне — из-за самого этого сдерживания. И я ненавидел себя за эту слабость. За неуместное чувство вины, которое видел нарастающим в её глазах. Но мы ходили в клуб, экспериментировали. Мы любили друг друга, поэтому заставляли всё работать. И всё работало вплоть до… — голос срывается, нервозность сжимает дыхательные пути. Я беру себя в руки и продолжаю: — Вплоть до того момента, когда я встретил кое-кого. Молодого солдата, который изменил всё.

Люсьен замирает так неподвижно, что я не уверен, дышит ли он вообще. Его золотистые волосы наполовину собраны в пучок на голове, а наполовину рассыпаются по плечам. Жёсткий флуоресцентный свет не должен ему льстить, но я не уверен, способен ли он вообще выглядеть для меня хоть сколько-нибудь менее сокрушительно прекрасным.

— Молодой, прекрасный Люсьен, — нежно произношу я, и его грудь вздрагивает, хотя я не слышу ни звука. Он отворачивает от меня лицо, и мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Я хочу читать каждую мысль, мелькающую на его выразительном лице. — Кто бы не был потрясён встречей с Люсьеном? Солдатом, который продвигался по службе почти с рекордной скоростью. Молодым мужчиной, который, будучи уверенным в своей бисексуальности, одновременно был внутренне противоречивым свитчем с выраженной склонностью к сабмиссивной роли и сильными мазохистскими наклонностями. Это было всё равно что увидеть объявление о собственной погибели. Он должен был находиться под моей опекой как пациент высокого приоритета — а меня безумно, отчаянно к нему влекло.

После недавнего повышения я чувствовал себя хорошо. К тому моменту я уже провёл разбор с Бомонтом, Домиником и большинством остальных членов взвода, и мы неплохо поладили. Я хотел освежить свои записи перед встречей с Джейкобом после того, как прочитал об инциденте с его братом, и думал, что оценка Люсьена будет простой и понятной.

Ровно до того момента, как я увидел бесстыдный интерес, вспыхнувший в его глазах, и все тени, потребности и страхи, скрывавшиеся за ними. Я увидел эти ямочки, будто умоляющие о моём языке.

Просто и понятно, как же. Хрена с два.

Теперь этих ямочек нигде не видно. Тот мальчишка, возможно, и превратился в невероятного мужчину, но сейчас он всё ещё само воплощение уязвимости.

Я заставляю себя продолжить:

— Этот парень был жестокой насмешкой судьбы надо мной — и над моим браком, и над моей профессией. Это было за гранью абсурда. Я, тридцатипятилетний счастливый женатый мужчина, опытный психолог, испытывающий влечение к двадцатиоднолетнему пациенту. Это было… космической жестокостью, превосходившей всё, что я мог себе представить.

Прислонившись к стене, я вздыхаю.

— Поэтому, разумеется, я запер и это, отправив туда же, куда загнал свою садистскую часть. Я не мог позволить себе ни того, ни другого. Возможно, там эти фантазии могли играть друг с другом, но я был полон решимости никогда не заглядывать в эту коробку стыда, — сделав голос жёстче, я добавляю: — Ты должен понять, Люсьен. Я искренне любил свою жену, и она заслуживала верности, которую я ей обещал. А ты — ты, беззащитное, безупречное создание, заслуживал психотерапевта, которому мог доверять, который помогал бы тебе без скрытых мотивов и личной заинтересованности. Ради всех нас эту коробку нельзя было открывать.

Но, будь он проклят, Люсьен был флиртом по натуре, любопытным и постоянно испытывал границы моего самообладания. На сеансах мы, разумеется, говорили о его работе, а ещё о его сексуальности. О его страхах и тревогах из-за того, что его могут воспринимать как сабмиссива. О его собственной тяге к боли, слезам, просьбам и благодарностям, которая так идеально, отчаянно совпадала с моей. Его пересказы фантазий и желаний, от которых я сидел распухший, истекая смазкой прямо в кресле, пока покорно делал заметки. Его любопытные, голодные и абсолютно неподобающие вопросы обо мне.

Нынешний Люсьен наконец смотрит на меня пристально, но впервые я не могу его прочитать.

— Границы начали размываться. Мы с Сумин стали активнее участвовать в мероприятиях на базе. Ты начал появляться повсюду: на барбекю, благотворительных аукционах и, что хуже всего, стал часто ходить в клуб. Мне не следовало удивляться — подобных мест вокруг было не так уж много… а я слишком хорошо знал о твоих потребностях.

Сердито смотрю на него, не в силах сдержаться, вспоминая ту яростную, беспомощную панику, которую испытал, увидев его там. Губы Люсьена сжимаются, но он не отводит взгляда от моего гнева.

— Я начал водить Сумин в отдельные комнаты для наших сессий там, сам не понимая, кого именно пытался защитить. Возможно, вас обоих. Возможно, только себя, — сглатываю, и часть гнева в моём взгляде смягчается. — Я знал, что увидеть тебя таким, сломленным и заплаканным, может оказаться чем-то слишком большим, чтобы уместиться в моей коробке.

Так бы и было. Так и есть. Каждый раз, несмотря на разъедающий душу стыд, я вынужден признаваться в самых тёмных уголках собственного сердца, что он идеален. Этот прекрасный, обаятельный мужчина, чей мазохизм пронизывает его так же глубоко, как мой садизм меня. Чей озорной дух настолько стойкий и яркий, что его невозможно не полюбить.

Поэтому, хотя его крики восхитительны, а удовольствие вызывает зависимость, по ночам мне не даёт уснуть именно тот момент. Тот, когда он полностью отдаёт себя мне, когда смотрит вверх с абсолютным доверием и разбивающей сердце верой. Момент, когда я