В западне - Ребекка Куинн

И, ебать, я хочу испытать это снова. Но не испытаю. Никогда.

Это и так зашло слишком далеко.

— Сумин, конечно, заметила. Она не была дурой. И следующие три года я посвятил тому, чтобы убедить её, что никогда не воспользуюсь своим пациентом, что люблю её, что мне не нужно подпитывать тьму внутри себя.

Старая боль выплёскивается наружу, и я не могу скрыть её в голосе.

— Я говорил серьёзно, Люсьен. Правда. Даже если бы она не была моей лучшей подругой, даже если бы я её не любил, дисбаланс власти между тобой и мной был — и остаётся — слишком велик, чтобы это когда-либо могло казаться приемлемым. Но в конце концов она мне не поверила. Она ушла. Ушла, а я остался один с обещаниями, которые поклялся никогда не нарушать.

И вот оно. Самая трудная часть. И я объясню ему, хотя знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: он этого не примет. Именно поэтому до сих пор я молчал.

Каждый шаг к нему причиняет боль, но я всё равно иду, пока между нами не остаётся лишь расстояние одного вдоха. Всегда близко, но этот промежуток никогда не исчезал. Проходит несколько мгновений, прежде чем он встречается со мной взглядом, с тем же напряжённым, непроницаемым выражением.

— Эти обещания до сих пор остаются обещаниями, Люсьен, даже несмотря на то, что с нашего развода прошло пять лет и случился апокалипсис. Потому что ты всё ещё слишком молод, ты всё ещё мой пациент, и у меня всё ещё есть этическая ответственность перед тобой. Я был твоим наставником и проводником, а ты спутал эти чувства с влюблённостью. Было бы неправильно воспользоваться этими чувствами.

Лицо Люсьена темнеет, словно сумеречное небо, но я не даю ему заговорить:

— Это не психологическая болтовня, Люсьен. Это называется переносом, и это вполне реальное явление, — обхватываю его подбородок, не в силах удержаться. — Я обещал своей жене, что ты не будешь моим. И когда выбрал эту профессию, я дал самому себе обещание не переходить определённые границы.

Провожу пальцами вдоль его челюсти, понимая, что, возможно, в последний раз позволяю себе это. Он напряжён и в ярости, его глаза влажны от худшего вида слёз. Горячий, мерзкий стыд сжимает и моё горло.

— С тех пор как мы начали жить здесь, я срывался больше раз, чем готов признать. Каким-то образом коробка каждый раз приоткрывается, и я снова переживаю очередную разновидность своего провала как мужа, психолога и доминанта. Ты должен понять. Это ужасно, Люсьен. То, что я с тобой делал… Я и есть тот злодей, которым всегда боялся оказаться.

— Делал со мной? — спрашивает Люсьен, и в его вопросе появляется опасная, острая грань. Его глаза вспыхивают. — Ты закончил?

Встревоженный его тоном, я хмурюсь, вглядываясь в его лицо. Не уверен, что когда-либо видел его таким.

Я киваю, и он кивает в ответ, словно мы пришли к соглашению.

— Хорошо.

Люсьен резко толкает меня назад.

— Да кем ты, блядь, себя возомнил?

Он хватает меня за рубашку и резко дёргает к себе, и я, споткнувшись, упираюсь в него. Он разворачивает нас и прижимает меня к стене. Его сила удивляет меня, хотя не должна. Просто раньше он никогда не направлял её против меня. И только теперь я наконец понимаю, что это за чувство: чистая, ничем не сдерживаемая ярость.

Моё сердце скручивается до тех пор, пока не ломается, отсекая себя от жизненно необходимого кровотока. Наверное, именно поэтому у меня так болит в груди.

— Я не какая-то нежная школьница, которой ни разу в жизни не задирали юбку, — рычит он мне в лицо.

Каждый сантиметр его тела прижат ко мне, словно в знак протеста против расстояния, которое я всегда между нами сохранял. Раздражённый тем, что он упустил суть, я открываю рот, но он накрывает его ладонью.

— Нет. Ты своё сказал, теперь слушай, тупой, старый, снисходительный уёбок, — я прищуриваюсь на него поверх его ладони, совершенно не уверенный, что мне нравится эта смена наших ролей. — Я пережил войну. Мне разбивали сердце. Меня ебали во все возможные дыры. Я встречался с людьми, убивал, любил и терял. Я пережил апокалипсис. Как ты смеешь стоять здесь и говорить мне, что я не знаю, чего хочу?

Он убирает руку с моего рта и проводит большим пальцем по моим губам, так же, как я делал уже больше раз, чем следовало.

— Ты хоть представляешь, насколько высокомерно звучишь? Думаешь, мы первые люди, которые влюбились вопреки всему? — Люсьен трётся членом о меня, прижимаясь через брюки, и я не могу сдержать стон. — И мне жаль, но твоя жена мертва, и здесь нет никакого комитета по этике, который распял бы тебя. Как ты можешь говорить, что всё это ложь? Ты сам-то в это веришь? Кем бы ты ни был для меня, кем бы ни был прежде, это наяву. Эти чувства существуют, хочешь ты того или нет. Они существовали всегда.

Хватит. Я пытаюсь оттолкнуть его от себя и понимаю, что не могу. Признавать это досадно, но он сильнее. Моё сердце бьётся неравномерно. Его глаза прищуриваются, глядя на меня так близко. Я чувствую его вкус отсюда.

Поджимаю губы, изо всех сил пытаясь вернуть привычную хладнокровность.

— Да, Люсьен, я действительно верю, что мой долг перед тобой реален. Этика не перестаёт существовать только потому, что рядом нет никого, кто мог бы её контролировать. Я держался от тебя подальше не потому, что не хотел потерять работу. Я держался подальше, потому что это неправильно. Ты не до конца понимаешь свои бессознательные мотивы, то, что толкает тебя ко мне. А моё собственное вожделение — это просто случай контрпереноса, реакция на твою увлечённость. Ты был так молод, когда мы познакомились, это…

Люсьен рычит, и меня немного интригует эта его дикая, разгневанная сторона. Мне хочется обмотать цепь вокруг его шеи, вставить ему в рот распорку и слушать, как он рычит точно так же вокруг моего члена.

Но это помешало бы нашей беседе.

Я сглатываю, пытаясь вернуть контроль над собой. Он окончательно уничтожен. Ощущать Люсьена, прижатого ко мне вот так — чистейшая пытка. Я никогда не позволял себе этого удовольствия и никогда не позволил бы ему забрать его. Но он забирает.

Конечно же, в том, что он забирает это у меня, нет моей вины.

— Мне