Неистовые. Меж трёх огней - Алиса Перова

выбесить мою сестру мог кто угодно, но при упоминании о Париже я почему-то подумала о Генке. Опять о нём. Но озвучивать догадку не стала и вопросительно уставилась на Сашку. А она сделала затяжку, выпустила сизый дымок и выдала:

— Даю одну подсказку: ни ума, ни совести… начинается на «Нас», заканчивается на «тя».

— Мама звонила?

— И как ты догадалась?! Она сегодня всем вынесла мозг: и мне, и папе, и даже Рябинину — решила за твои права побороться. Стеш, ну ты тоже нашла кому рассказать про выставку. Она ж думает, там миллионы уплывают, и всё мимо неё. Но!.. какое-то здравое зерно в этом есть.

— С ума с-сошла?! — я зависла, не донеся до рта вилку. — Это же Феликс!

— Пф, Феликс! Стеш, да ты его знать не знаешь! Запомни, там, где крутятся большие деньги, нет места совести. Хотя… я тоже считаю, что это было бы слишком мелко. Реши твой Феликс тебя надуть, мог бы и вовсе не говорить тебе о выставке, а ты бы сроду не узнала, кто из богатеньких донов выкупил твои шедевры. Так что успокойся и не сверкай на меня глазищами. Жуй давай! А кстати, эта аферистка денег у тебя, случайно, не просила?

— Случайно — нет! — я поморщилась от Сашкиной грубости. — Саш, не надо так п-про маму.

— Зато ты сразу поняла, о ком речь, — рассмеялась эта ехидина. — Короче, если будет просить, не вздумай давать ни копейки. Наш папочка её сегодня очень неплохо подогрел и предупредил, чтобы она у нас не клянчила. Знаешь, сколько он ей отсыпал?..

Озвученная сумма меня впечатлила.

— А на что ей п-понадобилось столько денег?

— Ясно на что — на память о бывшем супруге. И чтобы заклеить купюрами разбитое сердце.

— Саш, зря ты так, она ведь и п-правда несчастная… п-пусть даже по своей вине. Мы-то вместе, а она… совсем одна. Б-был бы у неё муж…

— Да у неё этих мужей!.. Правда, все чужие… но когда её это смущало? Ладно, малыш, не грусти, найдём мы ей суженого — богатого и безмозглого. Давай, расскажи мне лучше про свою Наташку. Стасик уже видел её без трусов или она до сих пор свой цветок для Геныча бережёт?

Затушив окурок, Сашка уселась рядом со мной, подпёрла руками подбородок и приготовилась слушать. Как же меня иногда выводит её язвительность!

— Нет, уже не б-бережёт, у них со Стасом всё отлично, — я встала из-за стола, чтобы заварить себе чай и чтобы не зарядить Сашке в лоб.

— Стешик, ну не обижа-айся, я пошутила. Мне и правда очень интересно… расскажешь? И сделай мне тоже чайку.

И я рассказываю. Об Эмиратах, о модной, красивой и загорелой Наташке, и о том, как ей идут длиннющие наращенные волосы…

— Саш, — я повернулась к сестре, — а Наташа к-красивее меня?

Сама не понимаю, зачем спросила. И разве от Сашки дождёшься объективного ответа?

— Да Наташка твоя — просто симпатичная башка на палке. Поняла? А ты у нас вся красивая!

Ну вот — другого я и не могла услышать. Но всё равно приятно.

Сашка продолжает исполнять в мою честь хвалебный гимн, я несу для нас чай, а на столе тренькает мой мобильник входящим сообщением. И Сашка, бросив беглый взгляд на экран, вдруг затыкается на полуслове и таращится на сообщение.

— Чего-о? — бормочет она и, повернувшись ко мне, тычет пальцем в мой телефон. — Это что?!

«Что бы там ни было, нечего совать свой нос в чужие сообщения», — хочется сказать мне. Но я сдерживаюсь и, аккуратно поставив чашки на стол, беру телефон в руки.

«Я тебе не изменил!» — сообщение меня озадачивает и, прежде всего тем, что оно от Гены.

А что он имеет в виду?.. Может, это какая-то аллегория? Я пытаюсь сообразить… и подозреваю, что он ошибся адресатом. И мне отчего-то неприятно это прозрение. Дурак! А он не мог ошибиться в другую сторону — написать эту фигню кому-нибудь из своих друзей? Почему мне?

— Ты оглохла? — врезается в мои размышления злой голос Сашки. — Что у тебя с этим потасканным буйволом?

— Н-ничего, — растерянно лепечу, но тут же закипаю: — А что за д-допрос? Это мне п-прислали, и нечего лезть в чужую п-переписку и п-придумывать всякую…

— Стеш, ты идиотка? Он пишет, что не изменял тебе! Что тут ещё можно придумать? Или ты хочешь сказать, что он заблудился в словах?

Мне почему-то не хочется говорить ей, что это ошибка. И обидно, если это так и есть! И невыносимо бесит Сашкин тон.

— Я вообще не х-хочу тебе ничего говорить! Ясно? Можешь сама у него сп-просить, если интересно.

— Ещё как спрошу! Да я этому уроду яйца вырву! — обещает сестра. — Ты хоть понимаешь, с кем связалась? Да он трахает всё, что движется!

А ведь у Сашки вполне хватит ума предъявить Генке претензии. А он будет думать, что я его сообщения вслух зачитываю за семейным ужином.

Я склоняюсь над сестрой и шиплю ей в лицо:

— Если ты х-хочешь знать, т-трахалась я с ним или нет, то нет! К-к сожалению! А если ты х-хоть слово ему скажешь, ко мне даже близко не п-подходи. Поняла?

Я резко разворачиваюсь, нечаянно опрокинув чашку с горячим чаем, и, не обращая внимания на Сашкино шипение, выхожу из кухни.

— Сучка бешеная! — летит мне в спину, но я не оглядываюсь. — Я всегда говорила, что в этом омуте самые е… долбанутые черти.

Вот и отлично, что мы это выяснили!

* * *

Время уже перевалило за полночь, а я лежу и пялюсь в окно — сна ни в одном глазу. По нависшему над лесом мрачному небу стремительно мчатся серо-фиолетовые клубящиеся волны, едва не задевая гребнями верхушки деревьев. Ни луны, ни звёзд — жуть какая-то. Зато кадр получился — бомба! Впервые такое вижу, и очень хочется немедленно показать моим девчонкам, но… сейчас ночь.

Хотя Сашка только недавно перестала скрестись в мою дверь. Она вечно так — выплеснет весь свой яд, а потом страдает и скулит. Но я не открыла ей — характер выдерживала, а теперь мне так её жаль, что хоть сама беги мириться и обниматься. Но нет — не побегу.

Почти все наши знакомые, близкие и не очень, привыкли считать Сашку циничной стервой, Айку — бездушной и жестокой, а меня — нежным и хрупким цветком. Но люди видят лишь то, что на поверхности — то, что мы сами позволяем им видеть. А ведь на самом деле всё совсем