Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд

– Еще бы, – я тепло улыбаюсь в ответ, – ведь ты все делаешь для этого.

– Ха! – Руслан изображает праведное возмущение, но глаза выдают его, искрясь смехом. – Можно подумать, я один принимаю в этом активное участие. Насколько я помню, ты тоже не особо сопротивляешься моим… кхм… попыткам обеспечить твою маму внуками.

Мы оба смеемся, привлекая внимание пожилой пары, сидящей через проход от нас. Седовласый мужчина неодобрительно хмурится, а его супруга, напротив, улыбается нам с теплотой во взгляде, словно наше счастье пробуждает в ней собственные светлые воспоминания.

Когда самолет приземляется в Новосибирске, я чувствую, как внутри нарастает тревога, постепенно вытесняя недавнюю легкость. Мы приехали сюда с определенной целью, и эта цель заставляет мое сердце сжиматься от волнения.

Такси везет нас по незнакомым улицам. Я рассеянно смотрю в окно на расплывающиеся многоэтажки, на людей, спешащих по своим делам под дождем, на яркие вывески магазинов и кафе. Но все мои мысли сейчас с девушкой, которая больше никуда не спешит. С Надей Решетниковой, которую я никогда не знала при жизни, но чья судьба теперь неразрывно связана с моей невидимой, но прочной нитью.

– Ты в порядке, Ань? – тихо спрашивает Руслан, заметив, как я нервно кусаю губы и сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

– Не знаю, – честно отвечаю я, и мой голос звучит надломленно. – Мне страшно, Рус. Страшно увидеть ее могилу, увидеть ее мать… Я почему-то чувствую себя виноватой, хотя разумом понимаю, что вообще ни при чем. Но я сейчас живу свою лучшую жизнь, я счастлива, у меня есть ты, есть будущее… А Нади больше нет. Хотя она тоже была невестой, собиралась выйти замуж, тоже мечтала о счастье.

– Родная, ты ни в чем не виновата. Так бывает, что хорошие люди уходят раньше времени, но это не значит, что те, кто выжил, должны себя винить в этом. – Руслан крепко сжимает мою руку. – Мы знаем, кто ее убил, и сделаем все, чтобы справедливость восторжествовала. Ради Нади, ради ее памяти.

Я киваю, понимая, что он прав, и перевожу взгляд на дорогу, по которой струятся потоки дождевой воды, словно небо тоже оплакивает Надю.

Очень скоро такси останавливается у обычной пятиэтажки из потемневшего от времени и непогоды кирпича. Мы поднимаемся на второй этаж по обшарпанной лестнице, и я нерешительно замираю перед дверью с облупившейся краской. Руки от волнения покрываются липким холодным потом, но я заставляю себя сделать глубокий вдох и нажать на кнопку звонка.

Через пару секунд дверь открывает женщина лет пятидесяти. Седые волосы, когда-то, вероятно, такие же светлые и красивые, как у дочери, собраны в аккуратный пучок. Ее покрасневшие глаза выглядят устало, но взгляд прямой и твердый. Я сразу понимаю, что это мама Нади, хотя она очень изменилась по сравнению с тем видео, которое я смотрела.

– Ирина Леонидовна? – на всякий случай уточняю я. – Это Аня, мы с вами разговаривали по телефону.

Женщина кивает и отступает в сторону, пропуская нас в квартиру.

– Да, проходите, – тихо произносит она и предпринимает робкую попытку улыбнуться. – Я ждала вас.

Мы снимаем обувь и проходим в небольшую, но уютную квартиру. Все здесь дышит заботой и любовью. Вышитые салфетки на тумбочках, фотографии в рамках, пышные комнатные растения на подоконниках.

– Это комната Наденьки. – Ирина Леонидовна останавливается перед одной из дверей. – После ее смерти я оставила здесь все как было. Рука не поднимается что-то убрать или выкинуть. Знаю, что это, наверное, неправильно, но… – Она беспомощно разводит руками, не в силах объяснить свои чувства.

Она открывает дверь, и я замираю на пороге. Комната выглядит так, будто ее хозяйка просто вышла ненадолго и вот-вот вернется. Аккуратно заправленная кровать с нежно-розовым покрывалом и плюшевым медведем на нем. Письменный стол с учебниками и тетрадями, словно Надя только что закончила готовиться к занятиям. Полки с книгами, среди которых я замечаю и медицинские учебники, и томики поэзии, и романы. Фотографии на стенах – Надя с подругами, Надя с парнем, Надя на природе, Надя в выпускном платье. Всюду – ее улыбающееся лицо и искрящиеся жизнью глаза. От осознания того, что этот ублюдок Вадим оборвал ее жизнь на самом взлете, у меня внутри все переворачивается от ярости и боли.

Я медленно прохожу внутрь, боясь нарушить этот застывший мир, этот мемориал несбывшимся мечтам и оборванным надеждам. На столе в деревянной резной рамке стоит еще одна фотография Нади, но перетянутая с краю черной атласной лентой. Она такая живая, такая счастливая на этом снимке, что трудно поверить в то, что ее больше нет.

– Красивая, – шепчу я, осторожно касаясь рамки кончиками пальцев, словно через это прикосновение могу установить связь с девушкой, которую никогда не знала.

– Она была солнечной девочкой. Такой доброй… Такой отзывчивой. – Голос Ирины Леонидовны дрожит. – Всегда улыбалась, всегда помогала другим. Хотела стать врачом, спасать людей. Говорила, что нет ничего важнее, чем дарить людям жизнь и здоровье.

Чувствую, как к горлу подкатывает ком горечи, и с трудом сдерживаю жгущие глаза слезы. Замечаю рядом с фотографией то, что выделяется из общей картины комнаты юной девушки, – крохотные связанные розовые пинетки, такие маленькие, что они уместились бы на моей ладони. Я перевожу вопросительный взгляд на Ирину Леонидовну, боясь задать болезненный вопрос, но она, кажется, все понимает без слов.

– Я сама их связала, когда узнала… – тихо произносит женщина, смахивая слезу тыльной стороной ладони, но на ее место тут же приходят новые. – Мне ведь только потом сказали, что Наденька была беременна… Шесть недель. Она сама, наверное, еще не знала. – Ирина Леонидовна прижимает руку к груди, словно пытаясь унять боль. – Я могла бы стать бабушкой…

Эта новость выбивает меня из колеи. Чувствую, как земля уходит из-под ног, и хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Вадим забрал жизнь не только Нади, но и ее неродившегося ребенка.

– Думаете, получится наказать обидчика моей Наденьки? – спрашивает Ирина Леонидовна, глядя мне прямо в глаза, и я вижу в ее взгляде мольбу о возмездии и справедливости.

– Я сделаю все возможное, чтобы он сел далеко и надолго, – твердо отвечаю я, хотя внутри все дрожит. – Я знаю, кто это сделал. Он сам рассказал мне все, когда… когда думал, что я тоже не выживу.

Руслан подходит ближе и кладет руку мне на плечо, давая молчаливую поддержку, которая придает мне сил.

– Вадим заплатит за то,