Как зомби из трущоб вернула свой кайф - Диана Роулэнд

Ничего не понимая, я протянула руку и коснулась кожи на пару дюймов выше его запястья. Я уже собиралась спросить, что он задумал, но так и застыла с разинутым ртом. Словно спецэффект в замедленной съемке, кожа на его предплечье пошла волнами, сместилась, и прямо под моим пальцем начал формироваться шрам — толстый, белый, перечеркивающий руку наискось именно там, где я прикоснулась.

— Офигеть… — Я вытаращилась на двухдюймовый дефект кожи. — У тебя когда-нибудь был шрам в этом месте? — спросила я. Может, это какая-то странная фишка с памятью паразита?

— Никогда, — промурлыкал он.

Через несколько секунд шрам снова пошел рябью и разгладился, превратившись в идеально гладкую кожу, но в то же мгновение длинный, едва затянувшийся порез проступил на тыльной стороне его ладони.

— Офигеть, — повторил я.

— Да, я достиг зрелости, — подытожил он. — Осознанный контроль в рамках генетических параметров.

— Иными словами, ты можешь контролировать то, что способно измениться и у обычного человека, но вырастить крылья не получится? — я нервно хихикнула.

— Именно так, — ответил он. — И я не могу изменить свой базовый биологический чертеж. Никаких более высоких скул или голубых глаз вместо карих.

В этом хаотичном бреду начала прослеживаться странная логика.

— Если только ты — будучи зрелым зомби — не сожрешь чьи-то мозги, не получишь новый чертеж и не решишь провести «капитальный ремонт» внешности. — Я с неослабевающим восторгом наблюдала, как его рука снова разглаживается, возвращаясь к нормальному состоянию — чем бы ни являлась эта «норма» в нашем безумном контексте.

— Снова в точку, — подтвердил он.

Я оторвала взгляд от его руки и посмотрела ему в лицо.

— Осознанный контроль. Так вот как Пьетро заставил себя выглядеть на шестьдесят с хвостиком? Вместо того чтобы оставаться моложавым, как обычные зомби?

— Да, и это оказалось весьма полезной практикой. — Он заерзал и отвел глаза. — Лично у меня никогда не возникало необходимости трансформироваться или имитировать старение. Я по большей части держусь подальше от людей.

Учитывая, что доктор Никас жил как затворник в своей лаборатории, снаружи практически не было людей, которые видели бы его достаточно часто, чтобы сообразить: этот человек вообще не стареет. От мысли о том, как мало душ по-настоящему знали его в этой жизни, внутри у меня странно и тоскливо защемило.

Доктор Никас посмотрел в сторону комнаты Пирса и тихо вздохнул:

— Я с ним уже очень давно. Зрелые зомби обычно не держатся группами, но я…

— Ты нужен ему, а он нужен тебе, — закончила я за него.

Уголок его рта дернулся в намеке на улыбку, которая тут же угасла.

— Он дает мне кров и защиту, а я удерживаю его в равновесии, — произнес он. — Меня сломали очень давно. При всей нашей способности к физическому и даже ментальному исцелению, большинство психологических или эмоциональных ран остаются нетронутыми. Даже в зрелости. — Он снова перевел взгляд на меня: — Ангел, ты ведь знаешь, что я органически не выношу толпы, не говоря уже о публичной жизни. Рядом с ним я могу просто быть самим собой.

— Что с тобой случилось? — спросила я после минутной нерешительности.

Он опустил рукав обратно и застегнул манжету, сосредоточившись на этом процессе с таким усердием, что стало ясно: он либо собирается с духом, чтобы выдать мне свою историю, либо пытается подипломатичнее сформулировать фразу «отъебись и не лезь не в свое дело».

— Меня разоблачили как упыря, — наконец вымолвил он. — «Зомби» — это современное название. «Упырь», «гуль» в разных формах и языках — вот как нас именовали веками. Наш вид послужил благодатной почвой для огромного количества легенд о демонических силах, колдовстве и макабрическом осквернении мертвых. — Он сделал неровный вдох, затем потянулся к ступке и переложил вязкое содержимое в миску поменьше. — Очень-очень давно я жил и практиковал как врач и хирург в Салониках. — Его руки замерли, а взгляд стал далеким, словно он напрямую подключался к этому призрачному прошлому. — Толпа устроила мне засаду. Поймали упыря, который грабил городские кладбища, а в последнее время — и тела павших на поле боя солдат.

— О боже… — промурлыкала я, чувствуя, как внутри зарождается липкий ужас.

Он закончил перекладывать измельченный корень в миску, после чего принялся пробовать получившееся зелье на вкус, перед тем как добавить финальный штрих — щепотку чего-то, похожего на черную соль. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: ему просто требовалась пауза, чтобы совладать с собой. Сомневаюсь, что он часто поднимал эту тему.

— Я избавлю тебя от ужасающих подробностей, — произнес он, и у меня закралось подозрение, что эта короткая версия была нужна скорее ему самому — чтобы лишний раз не воскрешать этот кошмар в памяти. — Толпа. Люди, друзья, коллеги, которых я знал годами. Столько дикости. Столько первородной ненависти.

Меня аж передернуло. И пусть то, что он описывал, произошло много веков назад, перед моими глазами буквально встала картинка моих собственных худших ночных кошмаров. Самосуд луизианской глубинки над монстром, который сожрал мозги дедули Джо.

— Как они пронюхали?

— Моя жена, — голос его стал густым и хриплым. — Я никогда не говорил ей, кто я такой. Когда она наткнулась на бочонок с мозгами в зимнем погребе, она меня сдала.

Сжав горло, я положила свою ладонь поверх его руки. Расскажи он ей всё вовремя, смогла бы она принять его образ жизни, или отвернулась бы от него прямо тогда? В таких делах всё могло повернуться как угодно, какой бы глубокой ни была близость. А что, если бы Джейн ополчилась на Пьетро? В тот момент у нас вообще не было времени об этом думать, но, черт возьми, это могло обернуться грандиозной катастрофой. Двойной респект Джейн за то, что она оказалась мега-крутой и понимающей женщиной.

Рука доктора Никаса под моей ладонью заметно дрожала, когда он снова заговорил:

— Они силой пихали в меня мозги, пока калечили, ломали и жгли мое тело всеми мыслимыми способами, какие только могли вообразить. А воображение у них было дай боже.

Пробрав замерзшими до самых костей пальцами, я крепче сжала его руку, мысленно благодаря