Травница и витязь - Виктория Богачева

Стемнело, а Вечеслава всё не было, и они ждали его, пока не стало совсем поздно, и тогда Мстислава усадили за стол детей, но сама не смогла проглотить ни крошки. И уже почти ночью, когда в тереме спали все, кроме неё, на крыльце раздались знакомые шаги.

Мстислава поднялась со скамьи, на которой в свете лучины чинила изорванную рубаху сына.

— Не спишь, — выдохнул Вечеслав, бесшумно ступая по горнице, и даже самые противные половицы не пели под его шагами.

Он ведь сам их укладывал десять зим назад.

— Я всё слышала утром, — вымолвила Мстислава, и муж отчего-то невесело усмехнулся.

— Я знаю, — он пожал плечами и глянул на неё с укором. — Ужели ты мыслила, что я тебя не почую?

По правде сказать, да, мыслила.

— Ты был у брата? — спросила она, не дрогнув, что её маленький обман не удался.

Вечеслав вздохнул и потянулся всем телом, расправляя плечи, отчего рубаха на них да на груди натянулась.

— Был и не вечерял. Покормишь мужа сперва?

Он казался таким довольным и спокойным... Но Мстислава знала, что за напускной тишиной скрывалась неукротимая буря. Кивнув, она отошла к печи, достала горшок с ещё неостывшей похлёбкой, выставила на стол каравай и кувшин со взваром.

А потом села напротив Вечеслава, взявшегося за ложку, и окинула требовательным взглядом.

— Ох, и строга ты, Мстишенька, — попытался он отшутиться. Потом махнул рукой. — Ну, чего меня взглядом прожигаешь? Так и дыру прожжёшь! С братом я потолковал, тот обещал потолковать с Будимиром да всыпать паршивцу вожжей.

— Ратмир последние две зимы стал драться гораздо, гораздо чаще. Вот и хочу спросить тебя, сколько тех драк из-за меня было?

Вечеслав недовольно на неё посмотрел.

— Может, я и напрасно дал тебе всё услышать.

И если упрямством их сын пошёл в обоих родителей, то молчанием — точно в отца!

Мстислава чуть недовольно не стукнула ладонью по столу да сдержала себя в последний миг. Затем злость ушла, сменившись печалью и задумчивостью.

— Может, напрасно мы уехали из Нового града... — прошептала она.

Этот вопрос терзал её все десять зим на Ладоге. Крутояр предложил им остаться в Новом граде. Сам он возвращался, потому как совсем занемог отец, и княжеству требовалась крепкая, сильная рука. Вечеслав же решил, что нужен тогда-еще-княжичу, а Мстислава не стала с ним спорить. Сделала, как сказал муж.

— Мстиша... — глаза воеводы недовольно сверкнули.

— Что?! — шёпотом воскликнула она. — Ты видел его?! А под рубаху заглядывал?! Ему десять зим!

— Видел. Заглядывал, — проскрежетал Вечеслав и отодвинул ложку. — Ничего не поменялось бы, останься мы. В Новом граде людская память столь же крепка.

— Поменялось бы... — упрямо возразила Мстислава.

Но в своих словах она была не шибко уверена. Не одно, так другое рассказали бы её сыну. Муж прав, никто не забыл, как она смахнула себе косу при всём честном народе да призналась, что сотворил с ней Станимир, пусть и прошло уже семнадцать зим!

— Ратша станет воином. Сама ведаешь, сколько впереди его ждёт отметин да шрамов. Когда по весне он с порезом домой пришёл, ты так не тревожилась, — спокойно заговорил Вечеслав.

— Так порез он получил, когда с кинжалом учился обращаться, — вздохнула Мстислава. — А здесь ребятёнка избили.

— Ребятёнка? — Вячко вскинул брови и засмеялся. — Этот ребятёнок вскоре тебя перерастёт, а через пару зим отроком в дружине станет.

Мстислава чуть глаза не закатила. Мужу было не понять! Но ничего не сказала, потому что ругаться не любила. Подперев ладонью щеку, молча стала смотреть, как Вечеслав ел наваристую похлёбку, закусывая хлебом.

Он изменился за эти семнадцать зим. Как и она. У глаз его пролегли тонкие морщины, оставленные не только временем, но и походами, стужей, сражениями. На висках пробилась седина.

Рукава рубахи он закатал до локтей, и когда поднёс каравай к губам, Мстислава невольно залюбовалась его руками — крепкими, с выступившими жилами, загорелыми даже зимой. Руки воина, много лет державшие меч, и руки хозяина, что не чурается никакой работы.

Доев, Вечеслав отодвинул миску и посмотрел на жену.

— Идём спать, Мстиша.

Помедлив, она кивнула и поднялась с лавки, положив ладони на стол. Тревога не отпускала, но если она не сомкнёт ночью глаз, спокойнее ей не станет.

Уже в тёплой постели, прижатая к мужской груди, Мстислава вслушивалась в размеренное, спокойное дыхание Вечеслава и разглядывала деревянные балки над головой. Сон никак не шёл, и раз за разом она вспоминала разговор сына и мужа

Вечеслав был прав, Ратша станет воином, как отец, будет служить в дружине... На Ладоге или в Новом граде, но слухи будут сопровождать его, куда бы он ни пошёл.

Разве же не рассказывала ей Рогнеда Некрасовна, сколько раз дрался её старший сын из-за того, что ему говорили о матери?.. И не сосчитать было...

Она завозилась, и муж, словно почуяв, крепче сомкнул кольцо рук вокруг неё, не раскрывая глаз, нашёл ладонью её затылок, надавил, притягивая к себе, заставил уткнуться лицом в грудь...

И Мстислава затихла, пригревшись.

Вечеславу легко было говорить: «ништо, крепче станет».

А у неё болело за сына сердце. За всех её детей, но, диво, красавицу Нежану никто по матери не судил. Все тычки достались Ратмиру...

Она заснула лишь под утро, но ненадолго. Ещё до рассвета из терема прибежал встрёпанный дружинник: за Мстиславой послал князь Крутояр. Она едва успела собраться и поцеловать заспанного мужа и выскочила из избы, спеша в ладожский терем. Радмила была в тягости, и, верно, началось...

И весь долгий следующий день Мстислава провела с княгиней в бане. Были расплетены все косы, открыты все двери да подняты крышки сундуков, но крупный ребёнок шёл тяжело. И лишь под вечер подворье огласил громкий младенческий крик.

После трёх дочерей княгиня родила мужу сына, и Мстислава не припоминала, чтобы прежде видела князя Крутояра настолько счастливым и лишившимся разума.

Ночью она не вернулась домой, осталась приглядеть за изнурённой Радмилой, а когда утром пошла забрать у няньки маленького княжича да принести его матери, застала в горнице вместо кормилицы самого князя, мужа и Ратшу.

Крутояр с гордостью показывал своему воеводе сына, Ратмир с сомнением посматривал на маленький писклявый комок в руках князя.

— Я тоже таким был, батюшка? — спросил он тихо, словно не веря.

Синяки на его лице проступили на третий день особенно ярко, но, казалось, он про них и не вспоминал.

— Был, был, — вместо Вечеслава ответил Крутояр. — Я тебя на руках держал.

Глаза мальчишки