Герцоги Безумия - Саманта Ру

Скорбь.

Глава 23

Лавиния

Ник проходит мимо меня, пока я сижу за кухонным столом и читаю эссе о дисморфофобии. Это не домашнее задание — по крайней мере, не то, за которое я получу какие-либо академические баллы. Я всегда отдавала себе отчёт в том, что большая часть роли Герцогини — это зализывание ран, сшивание Герцогов по кусочкам. Так было всегда: кто-то из студентов-медиков сидел в башне, чтобы обрабатывать травмы после боёв. Женщина, которая будет выхаживать и исцелять.

Но так вышло, что самые большие раны моих Герцогов — это не те раны, которые я могу зашить.

Я поглощена материалом, пока не замечаю обнажённую грудь Ника на периферии своего зрения.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он входит в ванную.

Жить с Ником в эти дни — какая-то дикость. Я привыкла быть пленницей, за которой он присматривал, а потом — пленницей, которой он владел. Я только начала свыкаться с мыслью о жизни с кем-то, кого я ненавижу, всегда настороже, прислушиваясь и наблюдая за его движениями.

С той самой ночи в склепе всё изменилось.

Я знаю, что дело не только во мне. Он перестал сверлить остальных взглядом, когда они упоминают, что хотят меня куда-то взять. Он не ходит за мной на занятия. Он наблюдает за мной, когда мы дома, но уже не с той удушающей, маниакальной интенсивностью, из-за которой мне всегда смутно казалось, что я так и не покинула мотель "Крейн". Мы вращаемся друг вокруг друга по орбите, и если нужно поговорить, мы говорим. Без неприязни. Без злости. Без горечи.

Чего-то не хватает, и я почти уверена, что мы оставили это на ступенях склепа Баронов. Он был готов умереть за меня. Я была готова спасти его. Нравится мне это или нет, но это что-то значит.

Соглашение, скреплённое кровью.

Я не могу перестать смотреть на него, отслеживать его движения, шпионить за ним через крошечную щелку в двери ванной, которую он оставил приоткрытой. Откинувшись назад, я вижу, что он стоит у раковины — широкая, покрытая чернилами спина без рубашки — и вглядывается в зеркало. Когда он рядом, в моей груди возникает особое чувство. Оно сложное и запутанное, но в нём сквозит странный трепет, будто я встретила кого-то нового.

И я его не ненавижу.

Но всё это не отменяет того факта, что Ник — невыносимый мудак. Горячий мудак, но всё же мудак. Я не забыла, кем он был, но не могу отрицать и того, кем он стал.

Закрыв учебник, я вдруг слышу шум льющейся воды. Не душ. Определённо раковина. Я медленно сползаю с барного стула и подхожу к двери ванной. Он разглядывает своё лицо в зеркале, крутит и вертит шеей, рассматривая бороду.

— Что ты делаешь? — выпаливаю я.

Он снова проверяет своё отражение и дёргает за густые волосы.

— Сбриваю это.

— Зачем?

— Ну, — его глаза метнулись к моим. — Я не отращивал её специально.

Точно. Он отрастил её, потому что был заперт в клетке.

— Так что это не совсем в моём стиле, — продолжает он, подставляя пальцы под струю воды. Раковина уже почти полная. — Это просто побочный продукт ситуации, которую я позволил вывести из-под контроля. — И снова наши глаза встречаются в зеркале. — Очевидно, всё вышло из-под контроля ещё до ситуации в доме Дэниела, но... ты понимаешь, о чём я.

Понимаю, если не считать...

— Хм.

Он поворачивается.

— Что?

Пожав плечами, я отвечаю:

— Не знаю. Звучит так, будто вместе с волосами на лице у тебя произошёл небольшой эмоциональный рост.

Он стонет, и это меня пугает.

— Тебе реально нужно завязывать с книжками Сая по психологии.

Я пялюсь на него, но не ухожу. Не думаю, что когда-либо слышала, чтобы Ник так стонал. Вне секса. Просто потому, что его что-то раздражает. Это так... по-человечески. Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Я думала, ты её оставишь.

— Какая тебе разница? — Он поглаживает подбородок. Борода отросла до такой степени, что стала мягкой. Я отчётливо помню это с той ночи в комнате для вечеринок, когда целовала его. Вдруг его глаза метнулись к моим. — Тебе нравится?

Я закатываю глаза.

— Это довольно известный факт, что борода делает мужчину в геометрической прогрессии привлекательнее.

Его ответной ухмылки почти достаточно, чтобы застонала уже я.

— Тогда мне точно нужно её сбрить. Ник Брюин не может стать ещё красивее. Мужчины и женщины просто начнут кончать при одном только взгляде на меня.

Я фыркаю.

Он пожимает плечами.

— Просто констатирую факты, Ласточка. Не я сам дал себе это прозвище.

— Нет, я уверена, ты бы выбрал что-нибудь куда более скромное.

Я наблюдаю, как он выдавливает на ладонь густой слой крема для бритья, а затем окунает бритву в воду. Его бровь приподнимается, и наши взгляды встречаются в зеркале.

— Погоди. — Он замирает, пена в считанных сантиметрах от его лица. — Так тебе нравится?

Как олень в свете фар, я застываю, совершенно не в силах ответить. До этого я не лгала. Бороды на мужчинах — это повсеместно сексуально, и ему она делает большое одолжение. С ней он выглядит суровым и мужественным, слегка измождённым, как человек, который через многое прошёл. В этом есть честность и подлинность, которые Реми научил меня ценить в людях.

И меня это в какой-то мере бесит.

Отчасти это напоминание о том, как она появилась. Я не жалею о том, что заперла Ника в той клетке, но это не значит, что я этим горжусь. Мне показали часть самой себя — ту самую сущность гадюки, — и теперь я учусь быть с ней поосторожнее. Это было лишь средством достижения цели. Око за око.

Но другая часть меня просто скучает по его лицу.

Не то чтобы я провела рядом с этим мужчиной два года и ни разу не заметила, насколько он привлекателен. В некоторые ночи это было единственным светлым пятном в моей жизни. Смотреть на него, оценивать линии его лица и то, как оно меняется при его ухмылках. В мире, таком же уродливом, как наш, приятно видеть что-то красивое. Ник Брюин, без сомнения, — произведение искусства. Он уже покрыл его чернилами Реми и всем этим стоицизмом Южной стороны. Борода — это просто ещё один слой, за которым он может спрятаться.

Мои щёки вспыхивают, и я отвожу взгляд, не