Сахар и снежинки - Кристин Каст

Рот Уэста поблескивает. Борода влажная. Его глаза сияют таким серебром, что он, кажется, уже наполовину превратился. Он медленно и порочно облизывает губы, словно снова ощущает мой вкус, по одной лишь памяти.

— Это… — я задыхаюсь, голос все еще дрожит, бедра дергаются, — это я имела в виду, когда говорила, что хочу сахарной бомбы.

Он рычит.

Звук пронзает меня, как молния, прямо до мокрого беспорядка между ног. Мое тело реагирует, сжимаясь, желая большего.

Его руки оказываются на мне прежде, чем я успеваю моргнуть. Одна запутывается в моих волосах, другая поддерживает под бедром, подтаскивая меня оттуда, куда я отодвинулась, извиваясь, снова к самому краю. Моя задница прямо на грани, широко раскрытые для него ноги болтаются. Он поднимает мой подбородок пальцами, липкими от сахара, все еще прилипшего к коже, наклоняя лицо так, что я смотрю прямо в его расплавленные серебряные глаза.

Звук расстегивающейся молнии на его штанах заставляет меня вздрогнуть. Затем я чувствую, как толстая, горячая головка его члена скользит вдоль складок, раздвигая меня с таким давлением, от которого поджимаются пальцы ног.

— Блядь, — шепчу я, выгибая спину. Облизываю его губы, стону, когда ощущаю этот привкус сахара и соли.

Челюсть Уэста напрягается. Он резко выдыхает через нос, будто едва сдерживается.

— Чего ждешь, старик?

Он входит в меня сводящим с ума движением, погружая член до упора.

Я вскрикиваю, ногти впиваются в его плечи, ноги обвиваются вокруг его бедер. Он толстый, твердый и растягивает меня так широко, что мне больно самым лучшим, черт возьми, образом.

Когда он входит в меня, рядом с нами опрокидывается мешок с сахаром, осыпая его костяшки и мой живот свежим слоем блеска. Его рука снова находит мою грудь. Мука и сахар растворяются с потом, пока он играет с моим соском большим пальцем, затем наклоняется и засасывает его в рот. Скольжение его языка и грубое царапанье бороды на моей чувствительной коже заставляют мышцы трепетать вокруг него.

— Моя, — рычит он, входя в меня так сильно, что стойка стонет под нами.

Я царапаю его плечи, бедра толкаются навстречу каждому толчку, отчаянно желая почувствовать все это, удержать его глубоко, удержать его внутри.

— Да, — кричу я так громко, что стон эхом отражается от стен дома, одурманенно, полно и почти дико. — Только твоя.

Его рука скользит между нами, пальцы проводят по беспорядку из сахара и влаги на моем клиторе. Он растирает его кругами, наслаждение внутри нарастает, сжимается, достигает пика, пока не прорывается. Мое тело сводит, и в глазах мелькают искры, а киска сжимается вокруг него, как тиски.

— Сладкая маленькая лисичка, — рычит он, прижимая лоб к моему, бедра все еще движутся сквозь отголоски оргазма. — Так чертовски рад, что нашел тебя на холоде и заявил на тебя свои права.

Его бедра дрожат, ритм ломается, и он выходит как раз вовремя. Он стискивает зубы, и его член дергается у внутренней стороны моего бедра. Семя бьет по моей коже горячими, густыми струями, и он обвивает меня рукой. Уэст дышит, как буря у моей шеи, и наклоняется, губами скользя по моему плечу, шепча что-то, что я не могу разобрать из-за грохота пульса в ушах.

Он прижимает мою голову к своему подбородку и держит там, у груди, словно пытаясь замедлить дикое биение своего сердца, связав нас. И что-то в том факте, что это с ним сделала я, что я — причина, по которой он дрожит, запыхавшийся и разбитый, заставляет мою грудь сжиматься.

Уэст целует меня в макушку и скользит руками вдоль боков теплыми, успокаивающими поглаживаниями, задерживая ладони, будто не хочет отпускать.

— Не двигайся, — бормочет он, голос охрипший, немного ошеломленный. — Позволь мне позаботиться о тебе.

Он натягивает джинсы и тянется к полотенцу, висящему на ручке духовки, включает кран и проверяет воду запястьем, пока она не становится теплой. Когда возвращается, он обращается со мной нежнее, чем я могла представить. Нежными движениями ткани он вытирает влагу между моих бедер, вытирает живот и грудь, одновременно рассыпая крошечные поцелуи по моим щекам, носу, губам.

— Я не чувствую ног, — бормочу я, сердце все еще скачет галопом.

Он смеется.

— Значит, что-то я сделал правильно.

Я игриво шлепаю его по груди, но оставляю руку там, рисуя ленивые круги через муку, все еще осыпающую его темные волосы. Он тянется к прикосновению, и, возможно, ему нужен этот контакт так же сильно, как и мне.

Он целует меня в макушку, зарывшись носом в мои волосы.

— Ты голодна? — шепчет он.

— М-мм, — это все, на что я способна, мои веки опускаются.

— Позволь мне накормить тебя, — тихо говорит он. — На этот раз чем-нибудь не сладким.

Я смеюсь, а он подхватывает меня и несет к дивану, его сердце ровно стучит у моего уха. Он опускает меня на подушки и натягивает ближайшее одеяло, тщательно подтыкая края, словно согреть меня внезапно стало самой важной вещью на свете. Как будто сохранить меня внезапно стало самым необходимым.

Он задерживается, убирая непослушный локон с моего лица, затем наклоняется и целует меня. Рукой гладит меня по щеке, большим пальцем выводит медленные круги вдоль линии челюсти, и от этой ласки остальная комната исчезает.

Это происходит прежде, чем я могу остановить. Что-то открывается во мне, мягкое и дикое, расцветая сквозь трещины, которые я запечатывала весь прошлый год. Оно укореняется в самой глубинной части меня, которая больше никому не доверяет. И я знаю с внезапной, захватывающей дух уверенностью: вот так это и начинается. Вот так я нашла свою пару.

ГЛАВА 8

Уэст



Эмми свернулась калачиком на диване, укутавшись в одеяло, обернутое вокруг плеч и подтянутое под подбородок, так же, как и этим утром. Огонь в камине уже слабый, в основном угли, отбрасывающие медленные блики света на ее лицо. Ее волосы ниспадают свободными золотистыми волнами на плечи, ловя отблески каждый раз, когда она шевелится. Время от времени она бросает взгляд на кухню и улыбается, видя, как я готовлю.

— Ты всегда такой хозяйственный? — кричит она через треск на сковороде, я укладываю стейки в горячее масло с травами для обжарки.

— Только когда есть компания, которую стоит впечатлить.

Ее щеки розовеют.

— Значит, только со мной?

— Не зазнавайся, — поддразниваю я, переворачивая стейки.

— Слишком поздно, — она ухмыляется в свое одеяло.

В ее одеяло.

Оно мое, на моем диване, в