Сахар и снежинки - Кристин Каст

моем доме, но почему-то кажется, что теперь оно принадлежит ей. И все это место тоже. Диван хранит ее форму, ее запах, ее смех, будто годами пропитывавший ткань, а не одним днем. Я снова бросаю на нее взгляд, и меня резко и внезапно поражает, как легко она заставила это место ощущаться домом.

Запахи тимьяна и чеснока наполняют комнату, смешиваясь со слабым сладким ароматом сахара, все еще витающим в воздухе. Я открываю шкафчик в поисках чего-нибудь выпить, кроме Гленливета, который, по ее мнению, на вкус как старый носок. В дальнем углу, за старой жестяной емкостью с какао и банкой чего-то, что, возможно, когда-то было джемом, я нахожу пыльную бутылку красного вина. Этикетка выцвела, пробка сухая и потрескавшаяся, но сойдет.

Она смотрит на бутылку, пока я несу ее вместе с единственной другой чистой кофейной кружкой.

— Я не думала, что ты любитель вина.

— Я и не любитель, — аккуратно вкручиваю штопор.

Ее улыбка смягчается. Она наблюдает, как я открываю бутылку и наливаю вино.

— Спасибо.

— Не за что, — говорю я, наполняя кружку и передавая ей.

Она держит ее двумя руками, взгляд падает на переливы темно-красной жидкости.

— Я серьезно, Уэст. Ты готовишь мне ужин, нашел вино, подарил мне несколько оргазмов… Ты сделал все это, а я и пальцем не пошевелила. Это… приятно. Полагаю, я не привыкла к приятному.

Я прохожу обратно на кухню, ставлю бутылку с вином и прислоняюсь бедром к стойке.

— Я делаю это, потому что хочу, — я делаю паузу, ловлю ее взгляд и убеждаюсь, что она слышит следующую часть. — Ты заслуживаешь этого, Эмми. Всего этого. Черт, ты заслуживаешь большего, чем ужин и пыльная бутылка вина.

Она наклоняет голову, голубые глаза сверкают в свете огня.

— Больше оргазмов?

Да. Сейчас!

Я не могу сдержать прилив возбуждения, пронесшийся по позвоночнику.

— Определенно да.

Она делает глоток и зарывается глубже в одеяло.

— Мне, наверное, стоит что-то надеть, — она постукивает себя по подбородку и игриво щурится. — К сожалению, кто-то полностью разорвал мой бюстгальтер и трусики.

Мой член дергается при воспоминании о том, как ее упругие груди подпрыгивали, когда я трахал ее на этой самой столешнице.

— У меня кое-что есть, — говорю я, вытирая руки полотенцем и пересекая комнату к комоду, который сделал сам. Я достаю старую футболку и пару мягких шорт на шнурке. — Должно быть удобно, — говорю я ей, кладя сверток на подлокотник дивана. — Ты в них утонешь, но они чистые.

Ее улыбка яркая, дразнящая.

— Ты просто хочешь видеть меня в своей одежде.

Эта мысль пробуждает низкое гудение в груди, и я притворяюсь, что это просто смешок. Волк во мне все равно шевелится, издавая тихий рык одобрения в глубине сознания.

Она сперва поднимает футболку и прижимает ткань к носу. Движение скорее инстинктивное, но когда она вдыхает, ее плечи расслабляются, и из горла вырывается тихий звук.

Мой пульс учащается. Волк реагирует, но я подавляю его и возвращаюсь на кухню, чтобы сосредоточиться на сковороде, все еще остывающей на плите. Если я останусь, если буду наблюдать, как она упивается моим запахом, увижу больше ее гладкой кожи, когда соскользнет одеяло, я умру с голоду, желая снова оказаться внутри нее.

Несколько минут спустя она входит на кухню в пушистых розовых носках, подол футболки касается ее бедер, шорты свисают ниже колен.

— Выглядит хорошо, — мой голос звучит грубее, чем я намеревался. Вид ее в моем пространстве, утонувшей в моей одежде, кажется опасным во всех смыслах, будто она уже принадлежит мне, будто судьба тоже так решила.

Она смеется, дергая за подол.

— Не уверена насчет этого.

Я поворачиваюсь обратно к плите, прежде чем она сможет увидеть, что она со мной делает. Жар вырывается, когда я вытаскиваю противень. Обжаренные брокколи и картофель шипят в масле. Я раскладываю овощи рядом со стейками, одну порцию для нее, одну для меня, и несу их к стойке.

Я чиркаю спичкой и зажигаю огарок свечи, найденный на полке, ставя его между нашими тарелками. Я говорю себе, что это просто для атмосферы, но правда глубже. Я хочу, чтобы она думала, что этот дом, этот ужин, что я, возможно, стою того, чтобы остаться.

Она взбирается на барный стул и берет вилку и нож. Когда она разрезает стейк, я задерживаю дыхание, внезапно испуганный, что забыл, как готовить то единственное блюдо, которое мне хорошо удается.

Она жует и издает тихое гудение.

— Вкусно.

Облегчение вырывается грубым выдохом, я беру в руки вилку.

— Говоришь так, будто удивлена.

— Так и есть, — признается она, ухмыляясь и отправляя в рот следующий кусочек. — Ты не любитель вина, и ты определенно не произвел на меня впечатление человека, который устраивает ужины при свечах.

— Обычно я один. И я не утруждаюсь зажиганием свечей для себя.

Она изучает меня, вилка замерла на полпути ко рту. Игривость исчезает с ее лица, сменяясь чем-то более мягким.

— Что ж, тогда я рада, что я с тобой.

Я сглатываю, опускаю взгляд на стойку, затем снова на нее.

— Ты не знаешь… — начинаю я, затем приходится откашляться. — Ты не знаешь, как приятно, что ты здесь.

— Знаешь, ты полон сюрпризов.

— Хороших, надеюсь.

— Самых лучших, — она делает глоток вина, ее улыбка кривая и беззащитная. — Ты готовишь. Ты рубишь дрова. Ты умеешь делать всевозможные вещи своими руками. И ты…

Она останавливается, проглатывает кусочек и делает еще глоток.

Я наклоняю голову.

— И я…?

Она быстро качает головой, но движение лишь привлекает внимание к румянцу, поднимающемуся на ее щеки.

— Ничего. Ты просто… ты позволяешь легко забыть, что за пределами этого дома существует мир.

Я не доверяю своему голосу, поэтому бросаю взгляд в окно. Последний свет дня просачивается сквозь снег, все еще цепляющийся за стекло, но легко заметить, что буря утихла и снегопад прекратился.

Вместо бури осталось лишь странное спокойствие, усмиряющее и меня, и моего волка.

Умиротворение.

Нет, нечто большее. Я… счастлив. Правда, до смешного счастлив впервые за более большее время, чем могу вспомнить.

Мы с Эмми некоторое время едим в тишине, которую нарушает только мягкий звон вилок и ножей о тарелки. Время от времени она смеется над чем-то, что я говорю, и когда это происходит, ее смех задевает что-то за ребрами.

Когда мы заканчиваем, я забираю ее тарелку, прежде чем она успевает пошевелиться. Она слабо протестует, пока я ополаскиваю их в раковине и убираю в старую посудомоечную машину, которая едва помещается под стойкой.

— Тебе не нужно делать все, знаешь ли, — говорит она,