Клеймо дракона - Шеррилин Кеньон

Его челюсти сжались, и он повернулся к Блейзу:

«Может, переселим душу моей пары в её тело? Ведь это возможно?»

— Вполне, — признал Блейз.

Макс зарычал:

— Прекратите! Ни о каком обмене душ не может быть и речи.

С презрением дракон указал на Серафину:

«Не понимаю, зачем ты её защищаешь. Она принесла тебе только боль. Страдания и кромешный ад. Ты сам рассказывал, что она едва смотрела на тебя, когда вы жили вместе. Так почему теперь ты готов умереть ради неё? Пусть гниёт в аду, который сама создала. Захлебнётся в своём же дерьме. В конце концов, она заслужила это».

Серафина вздрогнула, осознав правду, о которой она даже не подозревала. Он знал. Максис всё знал. Илларион был прав — она действительно не могла смотреть на него тогда. И теперь её охватил стыд.

— Довольно, Илларион! Она — мать моих детей. Не смей её оскорблять.

У Иллариона отвисла челюсть.

«Ты зачал с ней? Ты с ума сошёл?»

Он перевёл взгляд на Серафину, и от его презрения по спине побежали мурашки.

«Вместо того, чтобы спасать их расу, Макс, тебе следовало перерезать горло этой неблагодарной шлюхе и сожрать её нерождённых детёнышей, пока у тебя была возможность. Избавь нас от всех страданий и душевной боли, которые они причинили нам с тех пор. Не говоря уже о несварении желудка и язвах».

Он презрительно усмехнулся, сверля Серафину яростным взглядом:

«Радуйся, что ты его пара. Только это мешает мне вырвать и сожрать твоё сердце… аркадианка».

Как он произнёс последнее слово… это было хуже любого оскорбления.

— Без них ты бы никогда не встретил свою Аделину, — заметил Максис.

Илларион поморщился:

«Ты не помогаешь, брат. Только напоминаешь мне, почему я их всех ненавижу, и что они у меня отняли… Итак, что за безумие ты задумал?»

Макс бросил на него тяжёлый взгляд:

— Ты единственный, кто может говорить со мной так и остаться живым.

— Вот именно, — буркнул Блейз. — А меня бы ты уже порвал. За что такие привилегии?

Илларион хмыкнул и бросил на Серафину ещё один злобный взгляд, прежде чем ответил:

«До твоего рождения, Блейз, именно я нашёл Макса, когда её племя чуть не содрало с него шкуру живём и едва не кастрировало. Они надели на него метриазо-ошейник. Заблокированная магия не давала ему обернуться. Он не мог исцеляться. Если бы не я — он бы умер. Сомневаюсь, что в таком состоянии он продержался бы больше трёх часов».

Блейз резко вдохнул, осознав весь ужас сказанного, а Серафина закрыла глаза, одолеваемая муками совести. Илларион не знал, что она ненавидела себя за это больше, чем он мог себе представить. Та страшная ночь неустанно преследовала её в кошмарах. И особенно, когда смотрела в глаза своим детям — и должна была объяснять, почему их отец не с ними. Почему виновата она. Почему нельзя винить его.

Скривив губы, Илларион обошёл её кругом:

«Если бы враг нашёл его — он бы страдал ещё сильнее. Хотя вряд ли кто-то мог причинить ему больший вред, чем ты и твоё племя».

— Хватит, — прошептала она, не в силах больше слушать.

Но он не унимался и не собирался её щадить:

«Они даже подрезали ему крылья, чтобы не дать улететь».

— Заткнись! — взревел Максис.

Теперь и Блейз смотрел на неё с гневом. Что она могла сказать? Им не следовало с ним так поступать? Что пыталась помешать? Что боролась со своими сёстрами, пока не испугалась выкидыша? Что была в ужасе от того, что с ним делали? Что чувствовала себя бессильной, и до сих пор не справилась с этим?

Она, как и его братья, была в ужасе от жестокости соплеменниц. Но ничего не смогла сделать. Именно тогда она поняла свою ничтожность и отсутствие какой-либо власти. Горький урок, усвоенный ею в ту ночь.

Максис подошёл к ней и, к её удивлению, нежно приподнял её подбородок и заглянул в глаза:

— Мои крылья снова срослись.

«Спустя двести лет. И ты остался на земле среди врагов, пока не научился летать заново».

Он оглянулся через плечо на Иллариона.

— Зато стал сильнее. Довольно об этом. Речь не обо мне. Речь о наших детях. Об их жизнях.

Илларион встал за спиной Максиса и положил руку ему на плечо:

«Ты — мой друг. Единственный родитель, которого я знал. Я не позволю тебе сражаться одному».

Блейз кивнул:

— Три дракона лучше одного.

Макс усмехнулся, убрал руку от лица Серафины:

— Два дракона и мандрагор.

— Кто такой мандрагор? — спросила Серафина.

— Они — дети драконов, соблазнённых адони, стремящихся приручить драков. Рождённые из чрева матери-адони, они сначала были гибридами двух рас… пока сами не стали отдельным видом.

Блейз кивнул:

— Мой отец был предводителем мандрагоров при короле Утере Пендрагоне. Когда я родился вот таким… — Он вытянул руки, чтобы показать своё лицо. — Моя демоническая мать решила, что ей не нужен её особенный сын-мандрагор. Она передала меня отцу, который отнёс меня в лес и оставил умирать.

— Сожалею.

Он пожал плечами.

— Не стоит. Я уже смирился с этим. И, учитывая замечательный характер моей матери и невероятную доброту отца, я предпочту это, чем остаться у кого-то из них. Проще сказать, что я ничего не знаю о родителях. Все вопросы отпадают сами по себе. Родителей мы не выбираем, впрочем, как и происхождение. Я не нуждаюсь в жалости.

Как Максис. Он тоже никогда не жаловался, что его мать покинула гнездо, оставив его выживать. Серафина не знала этого — пока не увидела, как он смотрит на женщину, кормящую грудью младенца.

Он застыл на месте, с любопытством уставившись на происходящее.

— Что она делает с этим бедным ребёнком?

Серафина рассмеялась, услышав в вопросе его искреннее удивление.

— Заботится о нём.

Он нахмурился ещё сильнее, переводя взгляд на Серафину.

— Зачем? Он болен?

Серафина замедлила шаг и внимательно посмотрела на него, осознав, что он спрашивает без тени насмешки.

— Так мать кормит своих детёнышей. Разве с тобой не поступали так же?

— Нет. Никогда. Демоны приносили мне еду, только когда я болел. А мать я видел всего один раз — когда он вернулась в гнездо, чтобы спрятать свою шкурку и отложить яйца. Я сначала подумал, что она чужачка. Попытался прогнать, но она подрезала мне крылья в наказание и рассказала, кто она.

Серафина остолбенела.

— Почему она тебя оставила?

Он взглянул на неё с таким же недоумением.

— А зачем было оставаться?

Серафина нервно усмехнулась, не веря, что