Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева

Если она удивилась просьбе, то никак не показала. С видом оскорблённой невинности прошла за мной в спальню. Там я крепко подпёрла дверь и повернулась к ней. Вздохнула, собираясь с силами, и произнесла.

— Глафира, я должна тебе кое в чём признаться.

Задохнувшись, она всплеснула руками и прижала к щекам ладони.

— Барыня, родненькая, помираете никак?

— Нет, что ты... — я даже не поморщилась, умудрившись привыкнуть к её завываниям за один день. — Дело в том, что я решила навсегда бросить пить...

— Счастье какое!

— ... потому что начала терять память, — договорила и посмотрела ей прямо в глаза.

Глафира, моргая, пялилась на меня в ответ.

— Как — терять память? — ошалело переспросила она. — Меня же вы помните?..

— А где могилки родителей — нет, — бросила я наугад.

— Ой, барыня, горе-то какое! — она начала раскачиваться, причитая.

Я стоически крепилась и пережидала, пока схлынет основной поток. Эта мысль пришла ко мне во сне, потому что проснулась я с чётким осознанием, что мне нужен человек, которому я могу задавать вопросы. Сама я не справлялась. Жить без памяти Веры — невыносимо. Ориентироваться в мире — невозможно. А мне ведь надо как-то избавиться от жениха, разобраться с обвинениями, придумать, как вообще дальше быть...

Вот и решила заполучить Глафиру в союзники. Правду я раскрыть не могла, а алкоголизм Веры пришёлся как нельзя кстати.

— Горемычная вы моя, барынька... — Глаша вздохнула. — И правда, ну её, горькую, эк вас крутило и давеча ночью, и нынче... Да и на лицо хуже стали, раньше-то какая красавица были, тоненькая как берёзка, кожа белая-белая, как снег... Мужики проклятые, все беды от них! — мрачно заключила она, потом забожилась, перекрестилась и посмотрела на меня. — Я вам помогу, барыня, всё-всё про вас знаю, вы спрашиваете, ежели чего!

Одержав крошечную победу, я подавила улыбку и вздохнула.

— Расскажи, где могилы родителей...

Выяснять семейный статус Веры мне представлялось делом первостепенной важности. Выяснилось, что она сирота. Отца лишилась давно, матери — три года назад. Подруги были, но куда-то потерялись, когда Игнат угодил в подозреваемые по делу об убийстве.

— Немудрено, что к бутылке стали прикладываться. О покойниках нельзя плохо, но муж ваш — сущее наказание. Промотал приданое подчистую, всё в авантюры эти влезал, икпирименты ставил...

— Эксперименты? — нахмурилась я. — Какие же?

— Да с мылом проклятущим! — в сердцах бросила Глафира. — Уж нашто оно ему сдалось! Того намешает, сего намешает, а на деле — болотная жижа. Неужто не помните? Уж как вы убивались, в ногах у него валялись, просили в долги не влезать, всем ведь должен был, всем!

— Помню, помню... — скорбно покивала я.

В какой-то момент, когда голова уже начала пухнуть от сведений, я остановила причитания Глафиры.

— Пора и впрямь умываться и собираться. Я нынче к графу Волынскому собираюсь.

— Ирод! — тут же вскинулась Глаша. — Ирод окаянный, проклятущий. Иуда! И карты его, и игрища такие — да будь они все прокляты! Бедный барин, слаб был человек...

Значит, Игнат, помимо всего прочего, ещё был заядлым игроком в карты.

Вот и прояснилось, что же могло связывать графа и купца, и как появился тот долг.

Карты.

Вздохнув, я поднялась с кровати и прошла в смежную комнатку. Водопровод в доходном доме отсутствовал несмотря на 1891 год, потому умываться и справлять остальные естественные потребности приходилось без него.

Позавтракала я овсянкой на воде и куском чёрного хлеба с маслом. Глафира, явно обрадованная моим обещанием не притрагиваться к бутылке, даже не ворчала насчёт скудной трапезы.

Она же и подсказала мне адрес, по которому можно найти графа Волынского, и отдала деньги. Накануне она сбыла кому-то излишки продуктов, и сегодня я могла нанять извозчика. Я не стала спрашивать, сколько точно она продала и по какой цене. Приворовывает — и, пожалуйста. Её помощь была неоценима, пара копеек моему финансовому положению не навредят.

Волнуясь, я вновь вышла на улицу, выбрав ту же одежду, что и накануне. Как оказалось — и я даже не удивилась — это были едва ли не единственные приличные вещи, которые можно было надеть «в свет».

Извозчика удалось поймать со второй попытки, я даже поторговалась с «ванькой» на двуколке. Он заломил цену и упирался, что везти далеко, а я же как тигрица билась за каждую копейку.

Если женишок Степан решил в качестве наказания или предупреждения перекрыть поток продуктов, то вскоре я лишусь и этого слабого источника доходов. Не следовало сорить деньгами.

Наконец, мы сошлись, я забралась внутрь, и двуколка тронулась. Кататься по неровной мостовой — то ещё удовольствием. Мы подпрыгивали на каждом бугре, и я то и дело стучала зубами. Извозчик поглядывал на меня встревоженно.

— Да вы как в первый раз, барыня... — пробормотал он, устав от моих коротких вздохов.

На него бы посмотрела!

А ехать оказалось не так долго, как он меня убеждал, хотя каждая минута тянулась как вечность. Но, наконец, эта пытка закончилась, и мы приехали.

Дом, к которому я направлялась, не был дворцом, но и «просто особняком» язык не поворачивался назвать. В два этажа, с чёткой, строго симметричной архитектурой. Узкие высокие окна с изящными наличниками, парадное крыльцо, ухоженный палисадник и аккуратно утоптанная дорожка от кованых ворот до входа.

Я позвонила. Дверь открыл пожилой дворецкий, который смерил меня сухим взглядом.

— Вам кого? — спросил он бесцветным голосом.

— Графа Волынского. Вера Дмитриевна Щербакова, — ответила я твёрдо, как могла. — Вдова Игната Щербакова.

Дворецкий чуть качнул головой и молча отступил, позволяя мне войти. Я прошла в приёмную — холодную, обставленную в тёмных тонах. Меня усадили на узкий стул возле стены, и я провела там столько времени, что успела пересчитать все нитки на вышивке ковра.

Наконец, дворецкий вернулся.

— Его светлость вас не примет, — произнёс спокойно.

— Прошу прощения? — я моргнула.

— Его светлость. Вас. Не. Примет, — повторил он с подчёркнутой вежливостью. — Таково их распоряжение.

— Вы сказали ему, кто я? Вдова купца Игната Щербакова, который ему задолжал, — невольно я поднялась, чувствуя, как на щеках проступает румянец.

Ситуация казалась такой унизительной, что к горлу подкатывала дурнота.

— Сказал, разумеется, — холодно