Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

щекам всё-таки катятся две предательские, горячие слезы. Не от страха. От бессилия. И от дикой, несправедливой злости. На него. На себя. На эту ночь, которая, как проклятие, преследует меня при свете дня.

Глава 10. Дамир

Ланч закончился. Контракт с Брандтом подписан, Купер доволен перспективами. Цифры складываются в красивую строку прибыли. Но я не чувствую ни удовлетворения, ни триумфа. Всё, что я чувствую — это назойливый, зудящий изнутри раздрай.

Я нашёл её. Цель достигнута. Игра, которую я затеял, технически выиграна. Альберт молодец. Моя интуиция — точна. Она действительно оказалась там, в «Башне», превратившись в этакий безупречный винтик механизма под названием «высокий сервис». Я должен ликовать. Должен чувствовать холодное удовлетворение от восстановленного контроля.

Но вместо этого во мне кипит что-то другое. Горячее. Неприятное.

Её лицо. Не то, пылающее желанием с потаенным страхом в новогоднюю ночь. А то, сегодняшнее: выбеленное макияжем, с плотно сжатыми губами, с глазами, в которых промелькнул не испуг даже, а… омерзение? Презрение? И этот голос: «Извините, вы ошибаетесь». Ровный, профессиональный, отстранённый. Как будто она отмахивается от назойливой мухи. От меня.

Она испугалась. Да, сначала — да. Я видел этот ледяной ужас в её глазах в первую секунду. Но потом… потом её словно подменили. Включился режим «официантки», и за этой броней не осталось ничего человеческого. Ни тени того, что было между нами. Ни намёка на смущение, на стыд, на узнавание. Только чистое, беспримесное отторжение.

Это бесит. Бесит невыносимо. Я думал… а что, собственно, я думал? Что она упадёт мне в ноги? Расплывётся в улыбке? Нет, не это. Но я ожидал хоть какого-то признака. Смущённого взгляда, дрожи в руках, запинки в голосе. Чего-то, что подтвердило бы: да, это была она. Да, эта ночь что-то для неё значила. Пусть даже как кошмар.

А получил — ледяную стену. Она не просто отгородилась. Она отменила ту ночь. Стерла. Как дурную запись с грифельной доски. И в этом жесте было столько дерзкой, молчаливой силы, что мое собственное, грубое «мы знакомы?» теперь кажется мне пошлым и глупым. Я проиграл и этот раунд. Внешне — нет. Но по сути — да.

Я смотрю на свои пальцы, которые всего час назад сжимали её тонкое запястье. Оно было хрупким. Но сила, с которой она потом вырвалась… Она не физическая. Она другая.

— Альберт, — вызываю я его, как только возвращаюсь в кабинет.

Он появляется мгновенно. Уже знает, о чём речь. Умный малый.

— График её работы в «Башне», — говорю я, не глядя на него, уставившись в окно. — В какие дни, в какие смены. И… придумать способ. Чтобы наши пути пересекались. Естественно. Без моего прямого участия. Понимаешь?

Он понимает. В его глазах мелькает всё та же тень — не осуждения, а холодного расчёта. Как это провернуть? Через бронирование столиков? Через партнёрские мероприятия? Он найдёт способ.

— Будет сделано, босс.

Когда он уходит, я остаюсь один со своим раздражением и с внезапно нахлынувшим воспоминанием. Не о ней. О другом.

Мне лет десять. Стамбул, летняя резиденция деда. Жара, запах моря и роз. Я только что прилетел из Москвы, ещё не переключился, в голове — смесь русского и турецкого. Дед, суровый, как скала, смотрит на меня за обедом. Он говорит что-то отцу по-турецки, слишком быстро для моего тогдашнего понимания, но я ловлю слово «Rus» и его презрительную интонацию. Отец молчит, сжав губы. Потом мать звонит мне из Москвы. Её голос в трубке звучит мелко и далеко. Я знаю, они с отцом ругались из-за этого звонка. Из-за неё.

Она всегда была для них «строптивой и гордой». Русская, не пожелавшая стать покорной турчанкой, раствориться в их правилах. «Она не по нраву пришлась моим родителям, — как-то холодно бросил отец, уже после развода. — Не смогла принять свой долг. Её гордость всё разрушила».

Но я видел другое. Видел, как он годами хранит её старую фотографию в бумажнике. Как его голос меняется, когда он говорит о ней не в контексте бизнеса или моей «русскости». Они до сих пор любят друг друга. Глупо, иррационально, вопреки всему. Но их гордость — его турецкая, её русская — оказалась крепче этой любви. Они предпочли сломать всё, но не согнуться. Не признаться.

Возвращаюсь в настоящее. В кабинет с видом на московские крыши. И понимаю, что бессознательно провожу параллель. Глупую, конечно. Но она здесь.

Эта девушка… Сокольская. В её стойком отпоре, в этой дикой, не сломленной гордости, которая заставила её сбежать тогда и отгородиться сейчас… в этом есть что-то от той же строптивости. Той, что приписывали матери. Она явно не из тех, кто будет покорно принимать то, что ей не по нраву. Даже если это господин Рудин с его деньгами и влиянием.

Именно это и цепляет. Эта непокорённая территория. Этот вызов, который она бросила, сама того не зная.

И я дико хочу её. До спазмов в животе, до тумана в голове. Этот проклятый запах маракуйи, ворвавшийся в стерильный воздух ресторана, срывает все предохранители. Мое тело помнит её с абсолютной, унизительной точностью — каждый изгиб, каждый вздох, вкус её кожи. И сейчас оно требует повторения. Требует с немой, животной настойчивостью.

Но я не могу этого допустить. Не могу признать эту слабость. Поэтому мой мозг, в панике, облачает это желание в другие, приемлемые одежды. Я хочу сломать эту стену её гордости, доказать, что она — такой же хрупкий миф, как и всё остальное. Хочу найти рычаг, нажать на него и услышать, как трещит этот ледяной панцирь. Хочу увидеть, как в её глазах, наконец, появится настоящее признание — не страха, а полного, безоговорочного поражения.

Это самообман, конечно. Грубый и прозрачный. Но это единственный способ не сойти с ума от этого наваждения. Я должен превратить желание в задачу. В операцию по взятию неприступной крепости. Иначе я потеряю контроль над ситуацией. А я к этому не привык.

Альберт найдёт способ нас «столкнуть». На этот раз я буду готов. Буду холоден, циничен, точен. Буду наблюдать. Искать слабые места. Она думает, что может отгородиться униформой и профессиональной улыбкой? Пусть думает.

Я достаю из кармана брелок. Самолётик. Он больше не символ охоты. Он стал символом чего-то другого. Вызова, который я принял.

Я кладу брелок на стол. Теперь он будет лежать на виду. Не как трофей. Как напоминание. О том, что даже в самом предсказуемом мире — в мире цифр, контрактов и