Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

И вдруг — словно удар током. Не на коже. Изнутри. Чужой запах. Нет, не чужой. Тот самый. Запах, который теперь живёт в моих кошмарах — дорогой парфюм, кожа, власть. Он пробивается сквозь аромат вина и хорошей кожи кресел, и мой желудок делает сальто.

Я автоматически поднимаю взгляд — и мир рушится.

Лицо. То самое. Но оно было другим — сонным, расслабленным, с тенью улыбки в полумраке. Сейчас оно — словно вырезано из гранита. Жёсткое. Неумолимое. И глаза… Боже, эти глаза смотрят на меня не с воспоминанием, а с каким-то хищным узнаванием.

Всё внутри меня обрывается. Воздух перестаёт поступать в лёгкие. И прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, его рука, быстрая и точная, как удар змеи, хватает меня за запястье.

Хватка стальная, горячая. Она не причиняет боли, но парализует. Я чувствую каждый его палец. Чувствую, как под ними бешено колотится мой пульс, выдавая животный ужас. Бокал в моей другой руке звенит, позорно ударяясь о его бокал. Капля вина, как капля крови, падает на белоснежную скатерть.

«Мы знакомы?»

Его голос. Низкий, с той самой хрипотцой, которая тогда звучала как обещание, а сейчас звучит как обвинение. Как приговор.

Холодная волна паники поднимается от пяток к макушке. Но где-то из самых глубин, из-под тонной стыда и страха, пробивается инстинкт выживания. Дерзость. Злость. Как он смеет? Здесь? Сейчас? Когда у меня всё, наконец, начало получаться!

Я резко дёргаю рукой. Он не отпускает. Наши взгляды сцеплены в смертельной схватке. На секунду я вижу в его глазах не просто узнавание, а… азарт? Удовольствие от того, что поймал?

Это и есть тот самый щелчок, который включает во мне режим «лёд». Всё личное проваливается в чёрную дыру. Остаётся только функция. Официантка. С безупречными манерами.

— Извините, вы ошибаетесь, — говорю я. Мой голос. Чужой. Ровный, почти механический. Только я сама слышу в нём микроскопическую дрожь. — Ваше вино.

Я вырываю запястье. На этот раз он отпускает. Я больше не смотрю на него. Мои пальцы, к счастью, ещё слушаются. Я доливаю вино в его бокал, ставлю бутылку, делаю едва заметный кивок всем троим и разворачиваюсь. Каждый шаг от стола — подвиг. Я чувствую его взгляд у себя между лопаток. Жгучий. Прицельный.

За дверью служебной зоны меня начинает трясти. Так трясти, что я прислоняюсь к холодной кафельной стене, чтобы не рухнуть. Колени подкашиваются. Дыхание срывается. Со мной такого никогда не было. Даже тогда, утром первого января.

— Катя, ты в порядке? Ты белая как смерть. — Ко мне подбегает Даша, официантка со смены.

— Всё… всё нормально, — я сглатываю ком в горле. — Гость… неадекватный немного. Схватил за руку.

Даша сочувственно хмыкает. «Богатые тоже чудаки». Она ведёт меня на кухню, суёт в руки стакан воды. Я пью, и руки трясутся так, что вода расплёскивается. Шеф-повар бросает на меня неодобрительный взгляд — слёзы и истерики на его кухне не терпят.

Через пятнадцать минут меня вызывает Антон Сергеевич. Его кабинет пахнет кожей и строгостью. Он не предлагает сесть.

— Сокольская. Объясните, что произошло у столика господина Рудина.

Я пытаюсь повторить ту же версию — неадекватный гость, хватался. Антон Сергеевич смотрит на меня так, будто видит насквозь.

— Господин Рудин — не «неадекватный гость». Он — один из столпов нашего заведения. Его компания арендует у нас банкетный зал раз в месяц. Его счёт за год мог бы оплатить твою учёбу десять раз. — Он делает паузу, давая цифрам врезаться мне в сознание. — Если между вами есть личные недопонимания, решайте их где угодно, но не здесь. Никаких сцен. Никаких отказов обслуживать его столик. Ты обслуживаешь его, как самого дорогого и желанного гостя, даже если тебя от него тошнит. Поняла? Иначе я вынужден буду с тобой расстаться. Нам не нужны проблемы с такими клиентами.

Угроза висит в воздухе, тяжёлая и реальная. Потерять это место сейчас… это не просто потеря работы. Это поражение. Это признание, что он меня выбил из колеи. И ещё — это крах всех моих планов, моей копеечной финансовой стабильности.

— Поняла, — выдавливаю я. — Извините. Больше не повторится.

— Надеюсь, — коротко кивает он. — Возвращайся в зал. И возьми себя в руки.

Весь остаток смены я работаю как зомби. Улыбаюсь, разношу заказы, но внутри — пустота и звон. Он нашёл меня. Он не просто нашёл — он пришёл, чтобы показать, что может. Что я не спряталась. Что я по-прежнему в зоне досягаемости.

Дом. Лиза встречает меня на пороге с пиццей и новым сериалом.

— Ну что, как день в замке у короля? — щебечет она.

Я не могу больше. Стена, которую я весь день выстраивала, даёт трещину, а потом рушится полностью. Я падаю на диван, зарываюсь лицом в подушку, и меня начинает трясти уже не от страха, а от бессильной, бешеной ярости, смешанной с ужасом. Я не плачу. Я задыхаюсь между приступами какой-то истерики, которая не находит выхода в слезах.

— Кать! Катя, что с тобой?! — Лиза в панике садится рядом, пытается обнять.

— Он… пришёл, — хриплю я в подушку. — В ресторан. Узнал. Схватил меня. Прямо при всех.

Лизу, на секунду, осеняет.

— Ооооо! Новогодний красавчик?! Серьёзно? Ну, я же говорила! Он тебя ищет! Это же так романтично, Кать! Настоящая судьба!

Я отрываюсь от подушки и смотрю на неё. Должно быть, в моих глазах читается такое отчаяние и такая ненависть ко всему миру, что её улыбка медленно сползает.

— Романтично? — мой голос звучит хрипло и непривычно грубо. — Он пришёл не за мной, Лиза. Он пришёл, чтобы показать, что я в клетке. Что где бы я ни работала, он может прийти и устроить мне сцену. Меня чуть не уволили сегодня из-за него! Из-за его «романтики»!

Лиза замирает. Наконец-то она видит не красивую сказку, а голые, неприглядные факты.

— Блин, — тихо говорит она. — И что теперь делать?

— Не знаю, — честно отвечаю я, снова закрывая глаза. Усталость накрывает с головой, тяжёлая, как свинцовое одеяло. — Работать. Молчать. И надеяться, что ему, наконец, надоест эта охота.

Но я знаю, что не надоест. Я видела этот взгляд. В нём не было любви или тоски. В нём был азарт охотника, нашедшего след. Игра только началась. А я даже не знаю правил. Всё, что у меня есть — это эта работа, которую он может разрушить одним словом. И этот стыд, который теперь стал в тысячу раз острее, потому что он публичный.

Я лежу и смотрю в потолок, а по