Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики 2 - Дия Семина

с грохотом открывшаяся дверь в кабинет. Марья в принципе разучилась спокойно ими пользоваться, или это её психоз, ненависть ко всему, что окружает, и к нам в том числе. Мою несчастную голову пронзил приступ боли, да такой, что я зажмурилась и громко застонала.

Глава 9. Невыносимая жестокость

Дверь распахнулась и с силой ударилась о стену, пронзив мою бедовую голову приступом нестерпимой боли.

Марье Назаровне плевать на наше состояние она вошла добивать раненых:

— Я уезжаю в деревню! Мы невенчанные, так что развод можешь сам оформить, мне пришлёшь извещение. И содержание скудное тоже не нужно, оставь себе эти пошлые подачки у меня есть собственный счёт.

— Скатертью дорога. Так и сделаю, завтра же! — проворчал Иван пока, не понимая, что сейчас назревает, но предчувствуя. Потому, слегка кхекнув, уселся удобнее на стуле и поднял голову, как судья, готовый заслушать последнее слово обвиняемой.

Пауза чуть затянулась. Наступило тревожное затишье перед штурмом или атакой, да какая разница.

И грянул залп из слов…

— Замечательно, а теперь главное блюдо дня! — она понизила свой голос до гулкого шума, от которого в ушах закладывает и делается тошно. — Думаешь, она твоя кровиночка? Думаешь, от такого, как ты родилась бы такая красивая девочка? Нет, она не от тебя. Это не твоя дочь, она бастард очень знатного и влиятельного мужчины, за которого мне не позволили выйти замуж. Мы с тобой, Анна, были в шаге от победы. Но ты заразилась этой мещанской тухлятиной и опустилась до состояния быдла. В трудах будешь теперь добывать хлеб свой, жить с мужиком, как я прожила жизнь тупую и никчёмную, о которой и вспомнить-то стыдно. И ты также проживёшь, а потом начнёшь потом раскаиваться, что не набралась смелости и не сделала этот прыжок в высший свет. Живите теперь, папенька и доченька душа в душу. Видеть вас не могу…

Выдала, развернулась и ушла собирать багаж, громко костеря почём зря, всю прислугу в доме, заставляя шевелиться быстрее.

— Это неправда? Ведь нет? — шепчу, потому что у Марьи чувства вины перед Иваном нет, а у меня есть. Боже, на него сейчас так больно смотреть. Только бы удар не хватил.

Он оцепенел, сидит на стуле, весь красный, кулаки на коленях и смотрит куда-то в пространство, не слышит и не видит ни меня, ни окружения.

Марье удалось выбить у меня из-под ног последнюю опору.

— Папа, сейчас я тебе настойки, пап, только не молчи! Пожалуйста. Ты ещё молодой, женишься на девице, родите сыночка, братика мне. Ну… Па-а-а-ап, не молчи… Жизнь ещё не кончена… Папочка! Я тебя люблю-ю, не сдавайся, она это специально, это неправда…

Отец опомнился, посмотрел на меня, словно впервые увидел, встал и стремительно вышел из кабинета. Пулей вылетел.

Это очень плохой знак.

Если он сейчас завернёт в какой-то кабак и с горя напьётся, то потом новых проблем не оберёмся. Савелий выбыл, я выпала в осадок, и теперь усилиями Марьи и последний наш «солдат» вылетит из обоймы, или из строя.

Да какая, блин, разница.

У Ивана была жизнь, цельная, устроенная, не самая счастливая, но он к ней привык. По-своему любил жену, обожал дочь, а Марья одним гнусным признанием разбила всё. Все двадцать лет оказались ложью, предательством и насмешкой над его мужским достоинством. Каким бы он ни был, но жили мы очень не бедно, и всё его стараниями…

— Вот стерва… Дрянь! — я больше не могу терпеть этого. После лекарства дурнота отпустила, и голова уже не кружится. Встаю, беру отцовскую трость, что висит на спинке кресла, и иду с ней на разборки.

Этой мымре давно пора преподать урок.

— Марья! Где ты есть? — я не её дочь, и не обязана звать по отчеству гадину, разрушившую столько жизней.

— Что тебе? — она вышла и стоит, подбоченившись, ощущая собственную безнаказанность.

— Я не твоя дочь! И потому плевать я хотела на то, что с тобой будет. Но за отца, и за то, что ты сделала с Анной, как ей мозги промыла дурью своей, за это…

И по бедру ей со всей дури врезаю тростью, надеясь, что из-за пышной юбки, ногу не сломаю. И ещё раз, пока она, вытаращив глаза, стоит в оцепенении и смотрит на меня с диким ужасом. Видимо, на эту дрянь никто никогда руку не поднимал, она даже не пытается увернуться. А зря…

— Вы слышали, эта женщина притворялась моей матерью и женой Ивана Петровича, только то, что успели собрать, приказываю выкинуть на улицу, сейчас же, и её под зад метлой следом! Ключи отобрать! Считаю до трёх, следующему, кто будет стоять и не исполнять мои приказы также, но по шее. Раз! Два…

Дольше считать не пришлось, Марья в шоке, экономка, тоже. Двое лакеев вдруг осознали, что власть в доме поменялась. Схватили сундук и потащили вниз. Кто-то из служанок взяли сумку и саквояжи.

— Как ты смеешь? — прохрипела ошеломлённая Марья, она бы на меня сейчас накинулась, но боится трости. Не пистолетом единым завоёвываются миры, однако.

Удивительно, я ощутила в себе прошлые настройки, холодной, мстительной и расчётливой дамы из офисного гадюшника, давно пора:

— У меня такой же вопрос, как ты посмела оскорбить мужчину, который тебя все эти годы кормил, поил, тратил огромные деньги на наряды? И счёт у тебя в банке от него, ведь так? Ты, должно быть, бесприданница, из-за красоты смогла выскочить за Ивана замуж, будучи беременной. Фу, противно, и более всего противно, что ты и со мной также хотела поступить. Ты хуже мачехи. Эгоистка.

Марья покраснела, я впервые за долгие годы смогла пробить её непробиваемую броню, мне очень обидно за отца Анны, и за всех, кто пострадал от её безудержных амбиций.

— Зато я никогда не скажу, кто твой отец…

— И этим сделаешь мне великое одолжение, — язвительно улыбаюсь, отчего нестерпимо заболела щека, — мой отец Щелестов Иван, а муж Савелий Егоров, так было, есть и будет. А ты лишилась всего, причём сама. Всё, все твои сумки выкинули, обниматься не будем. На выход, сударыня. Вам больше здесь не рады.

— Ты ещё пожалеешь…

— Я уже жалею. Но этим делу не поможешь.

— Твой отец князь Григорий Васильевич Разумовский, князь…

— Нет, он всего лишь донор спермы. Лично для меня это вообще ничего не