Бывший. Его брат. И я - Tommy Glub

— Ого, — выдыхаю я. Слово кажется недостаточным. Ничтожным.

— Нравится? — Дамиан уже открывает шампанское. Проволока слетает, пробка летит в потолок с веселым хлопком. — Мы снимаем на весь сезон. База для работы. И для жизни.

— Это... вау. — Все еще недостаточно. Но других слов нет.

Даниил помогает мне снять пиджак — его пальцы касаются моих плеч, и я чувствую каждое прикосновение. Вешает на крючок у двери, рядом со своей курткой.

— Садись, — кивает на диван. — Ноги, наверное, замерзли.

Замерзли. Очень. Я уже не чувствую пальцев.

Сажусь. Диван принимает меня — мягко, нежно, как объятие. Скидываю туфли — мокрые, жалкие, они падают на пол с влажным звуком. Ступни красные, ледяные, почти синие у ногтей.

— Держи, — Дамиан появляется с пледом. Большой, клетчатый, шерстяной. Накидывает мне на плечи — осторожно, как больной. Сует в руки бокал — полный, холодный, с пузырьками, которые щекочут пальцы. — Согревайся.

Заворачиваюсь в плед. Он пахнет чем-то хвойным — как елка, как лес, как детство. Тяжелый, теплый, он давит на плечи, но это хорошее давление. Защита.

Даниил садится рядом. Не вплотную, но близко. Достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела. Достаточно далеко, чтобы это казалось случайностью.

Дамиан устраивается в кресле напротив. Забрасывает ногу на ногу, откидывается назад.

— За новый год, — говорит он, поднимая бокал. Свет камина играет на стекле, на его лице, на его улыбке. — Часть вторая.

Чокаемся. Звон — тише, чем в ресторане. Ближе.

Пью. Шампанское согревает изнутри — или это камин, или плед, или что-то еще.

Огонь потрескивает. Языки пламени танцуют, отбрасывают тени на стены, на потолок. За окном — звезды, горы, тишина. Такая тишина, какой не бывает в городе. Такая, которая не давит — обнимает.

Здесь тепло.

Здесь спокойно.

Здесь…

Здесь я чувствую себя живой.

Впервые за долго — живой. Не существующей, не функционирующей — живой.

— Так странно, — говорю я тихо. Слова выходят сами, без разрешения. — Вчера я была... — замолкаю, не зная, как закончить. Разбита. Уничтожена. Уверена, что никогда не будет лучше.

— А сегодня? — спрашивает Даниил. Его голос — низкий, мягкий в тишине.

— Сегодня... — смотрю на огонь. Он гипнотизирует — оранжевый, красный, желтый, танцующий. — Сегодня лучше. Неожиданно лучше. Странно лучше.

— Это мы умеем, — Дамиан подмигивает. — Делать неожиданно лучше. Это наша суперспособность. Особенно после того, как чуть не убьем на склоне. Чувство вины творит чудеса.

Смеюсь. Легко, без горечи, без той болезненной ноты, которая была раньше.

— Худший способ знакомства, знаешь.

— Или лучший, — Дамиан пожимает плечами, и улыбка становится мягче, теплее. — Запоминается же. Через двадцать лет будешь рассказывать внукам: «А потом меня чуть не сбили два идиота на снегоходах».

— Если доживу.

— Доживешь.

Даниил молчит. Смотрит на огонь, крутит бокал в пальцах — медленно, задумчиво. Свет играет на его лице, рисует тени под скулами, золотит волосы.

— Знаешь, — говорит он наконец, и его голос звучит иначе. Тяжелее. Серьезнее. — Я часто думал о том дне.

— Каком?

Хотя я знаю. Уже знаю.

— Когда я уехал.

Сердце пропускает удар. Буквально — я чувствую паузу, провал, а потом — резкий удар, который отдается в горле.

— Дан...

— Зря я тогда уехал, — он поворачивается ко мне, и в его глазах — отблески пламени, тени, что-то темное и серьезное, что-то, что он держал внутри долго. — Зря оставил тебя. Нужно было... не знаю. Остаться. Уговорить. Перенести контракт. Что-то сделать. Что угодно.

В комнате становится тихо.

Даже огонь, кажется, перестает потрескивать. Даже ветер за окном стихает.

— Это было пять лет назад, — говорю я. Голос не слушается — ломается, дрожит. — Мы были... мы были юными, Дан.

— И я жалею все пять лет, — отвечает он. Просто. Честно. Без драмы, без надрыва — просто факт. — Каждый чертов день. Просыпаюсь и думаю — что было бы, если бы… Засыпаю и думаю — что было бы, если бы. Это... — он замолкает, ищет слова. — Это не проходит.

Дамиан тихо встает. Движение почти бесшумное — только половица скрипит под ногой. Бормочет что-то про «еще шампанского» и исчезает на кухне. Деликатно. Понимающе. Давая нам пространство.

Мы остаемся вдвоем.

Даниил и я.

Огонь, горы, звезды.

И слова, которые висят в воздухе между нами — тяжелые, горячие, невозможные.

Слова, которые меняют что-то. Слова, после которых нельзя вернуться назад.

7 глава

— Конечно зря, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Ты разбил мне сердце, Дан. Знаешь об этом?

Он вздрагивает. Почти незаметно, но я вижу.

— Знаю.

— Тогда зачем говоришь это сейчас?

Он открывает рот, чтобы ответить, но…

Диван прогибается с другой стороны. Дамиан садится рядом — близко, так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь плед.

— Потому что идиот, — говорит он вместо брата. — Это семейное.

Я поворачиваюсь к нему, и в этот момент он ловит мою руку. Просто берет — переплетает свои пальцы с моими, как будто имеет на это право.

— У нас не было выхода, Мира, что бы он не говорил… — его голос тихий, серьезный. Совсем не тот Дамиан, который шутил про фейерверки и сожженный курорт. — Мы должны были уехать. Семейные дела. Не буду грузить подробностями, но... это не было капризом.

— Мне никто не объяснил.

— Знаю, — он гладит большим пальцем мою ладонь. Медленно, кругами. — Дан был раздавлен. Ты даже не представляешь.

Смотрю на Даниила. Он сидит неподвижно, глаза — на огне.

— Он так много о тебе рассказывал, — продолжает Дамиан. — Годами. «Мира то, Мира се. Мира смеялась так. Мира любила это». Я думал, сойду с ума от его нытья.

— Эй, — Даниил бросает на брата хмурый взгляд.

— Что? Правда же.

Я не знаю, что сказать. Слова застряли где-то между горлом и грудью, и вместо них — только стук сердца, громкий, оглушительный.

— Но сейчас, — Дамиан поворачивается ко мне, и его глаза — те же светлые, почти прозрачные, что и у брата, но другие, — я понимаю, как можно было так легко потерять голову.

— Дамиан…

Он не дает мне договорить.

Его свободная рука касается моего подбородка — легко, почти невесомо. Приподнимает. И прежде чем я успеваю вдохнуть, понять, возразить — его губы накрывают мои.

Мир замирает.

Его губы — теплые, мягкие, настойчивые. Он целует меня не так, как целовал Игорь — торопливо, по привычке, на бегу между делами. Дамиан целует так, будто у него есть вечность. Будто я — единственное, что существует в этой вселенной.

Я должна отстраниться.

Оттолкнуть.

Сказать «нет».

Рядом