Бывший. Его брат. И я - Tommy Glub

— Мира! — Игорь пытается заглянуть через плечо Даниила. Его лицо — красное, перекошенное — мелькает в просвете. — Скажи им! Скажи, что мы должны поговорить!

Открываю рот.

Закрываю.

Мы должны поговорить.

Три года я слышала эту фразу. Три года она была ключом, которым он открывал любую дверь во мне.

«Мира, мы должны поговорить о твоей работе» — и я увольнялась.

«Мира, мы должны поговорить о твоих подругах» — и я переставала им звонить.

«Мира, мы должны поговорить о том, почему ты опять задержалась» — и я извинялась, извинялась, извинялась. За каждую минуту. За каждый вдох.

Всегда — я виновата.

Всегда — я должна объясняться.

Всегда — я недостаточно хороша.

Но сейчас — сейчас во мне горит эта маленькая искра. И я чувствую ее тепло.

— Уходи, Игорь, — говорю я. Голос дрожит, но слова — правильные. Мои слова. — Нам не о чем говорить.

Его лицо искажается. Маска — красивая, обаятельная маска, которую я так любила — слетает окончательно. Под ней — что-то мелкое, злобное, испуганное.

— Ты пожалеешь, — шипит он. — Ты еще…

— Да, да, да…

Даниил выталкивает его за порог одним движением. Дверь захлопывается с глухим стуком. Щелкает замок.

Снаружи — крики, ругательства, удары в дерево. Дверь вздрагивает, но держит. Потом — тишина. Шаги по крыльцу. Удаляющийся хруст снега. Где-то вдалеке — звук заводящегося мотора.

Ушел.

Я смотрю на закрытую дверь — просто смотрю, не моргая — и чувствую, как по щекам бегут слезы. Горячие, непрошеные. Они катятся и катятся, и я не могу их остановить.

— Мира... — Дамиан садится рядом, берет мои руки. Его ладони теплые, сухие. Пальцы сжимают мои — осторожно, словно я хрупкая. — Эй. Все хорошо. Его больше нет.

Киваю. Пытаюсь улыбнуться — губы не слушаются. Слезы текут сильнее.

Почему я плачу? Я не должна плакать. Он ушел. Это хорошо. Это правильно.

Но слезы не спрашивают разрешения.

Даниил возвращается. Опускается передо мной на колени — медленно, осторожно, словно боится спугнуть. Заглядывает в глаза. В его взгляде — что-то такое, от чего слезы текут еще сильнее.

— Ты в порядке?

Качаю головой.

— Нет. Да. Не знаю. — Всхлипываю — жалко, некрасиво, со звуком, который застревает в горле. — Я не знаю, что я чувствую…

Тишина. Теплая, принимающая тишина.

— За меня давно никто не заступался, — шепчу я. Слова выходят с трудом, царапают горло. — Давно-давно. Я забыла, как это... Забыла, что так бывает.

Голос ломается. Я зажимаю рот ладонью — словно это поможет удержать рвущийся наружу всхлип.

Даниил молчит. Просто берет мою руку — ту, что сжимала мне рот — и прижимает к губам. Целует костяшки пальцев — нежно, бережно. Одну за другой. Как будто каждая из них — что-то ценное.

— Я скучала по этому, — продолжаю я сквозь слезы. Слова льются сами, я не могу их остановить. — Скучала по... по чувству. Когда знаешь, что кто-то... что ты в безопасности. Что можно расслабиться. Что можно просто... быть.

— Мира... — его голос хриплый, надтреснутый.

— Когда ты был рядом, Даня, — смотрю на него, и он расплывается сквозь слезы, превращается в размытое светлое пятно, — я всегда знала, что в безопасности. Всегда. Даже когда весь мир был страшным и огромным — с тобой я могла не бояться. А потом ты уехал, и я... — судорожный вдох, — я думала, что найду это снова. С Игорем. Я так хотела найти. Но его рядом никогда не было. Даже когда он был рядом — его не было. Понимаешь?

Даниил поднимается, садится рядом. Его рука ложится мне на плечи — тяжелая, надежная. Притягивает к себе. Обнимает — крепко, так крепко, что можно спрятаться, исчезнуть, раствориться в этих объятиях. Дамиан придвигается с другой стороны. Его ладонь накрывает мою.

Я между ними — маленькая, разбитая, заплаканная. С опухшими глазами и мокрыми щеками. Некрасивая. Настоящая.

И впервые за три года — в безопасности.

Огонь потрескивает в камине. Гирлянда на елке мигает мягким золотым светом. За окном — тишина, снег, звезды.

— Мы никуда не уйдем, — говорит Даниил тихо. Его губы касаются моего виска. — Не в этот раз.

Закрываю глаза.

Слезы все еще текут — горячими дорожками по щекам, соленые на губах — но уже не от боли.

От облегчения.

От чего-то, похожего на надежду.

9 глава

Шампанское льется в бокалы — золотистое, игристое, беззаботное. Пузырьки поднимаются к поверхности, лопаются с едва слышным шепотом. Свет от камина ловит каждый из них, превращая обычное шампанское в жидкое золото.

Мы сидим на ковре перед камином — мягком, ворсистом, таком, в который хочется зарыться пальцами. Сырная тарелка почти пуста, от шоколадного торта остались крошки и воспоминание о том, каким он был — темным, горьковатым, тающим на языке. За окном — ночь, звезды, тишина. Мир сжался до этой комнаты…

Я больше не плачу.

Глаза еще немного припухшие, но внутри — странный, непривычный покой. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает и ты лежишь — слабый, опустошенный, но живой.

Не знаю, сколько прошло времени после ухода Игоря. Час? Два? Время здесь течет иначе — мягко, лениво и медленно. Как будто этот дом существует в собственном измерении, где часы не имеют значения.

— А помнишь тот концерт? — Дамиан откидывается на диван, запрокидывая голову. Его волосы — белые, почти серебряные в отблесках огня — рассыпаются по обивке. — Когда ты потащила Дана на этих... как их...

— Imagine Dragons, — подсказывает Даниил. В его голосе — улыбка, которую я слышу даже не глядя.

— Точно. Он потом неделю ныл, что у него уши заложены.

Смеюсь. Легко, свободно — так, как не смеялась давно. Смех пузырится в груди, как это шампанское, и выплескивается наружу.

— Ты преувеличиваешь.

— Ничуть. Он мне каждый вечер жаловался. «Дам, она такая громкая. Дам, она так танцевала. Дам, я, кажется, влюбился еще сильнее».

Даниил бросает в брата подушкой. Та летит по дуге, мягко ударяется о плечо Дамиана и падает на пол.

— Заткнись.

— Что? Это правда!

Я улыбаюсь, глядя на огонь. Языки пламени танцуют — оранжевые, рыжие, с синими проблесками у основания. Воспоминания всплывают — теплые, яркие, окрашенные в цвета того лета. Тот концерт. Толпа, кричащая слова песен. Его руки на моей талии. Тот год. Тот он.

Или...

— А на каток, — продолжает Дамиан, и в его голосе проскальзывает что-то