Жара по Суровому или лето в Зеленых Петушках - Ольга Дашкова

— Нет, — ответил серьезно. — Только тебя.

Она тихо засмеялась и снова прижалась ко мне лбом. Я подхватил ее на руки, она не стала возражать, просто обняла меня за шею и положила голову мне на плечо. Мы вышли на дорогу, я нес ее к деревне. Каждый шаг отдавался в груди тяжелым, но невероятно теплым стуком.

У дома бабы Тони она вдруг шевельнулась.

— Гриша… — тихо сказала. — Не к ней. К тебе. Пожалуйста.

Я все понял, остановился, баба Тоня выглядывала в окно, явно волнуясь. Я поймал ее взгляд и коротко кивнул. Старушка на секунду замерла, а потом махнула рукой, мол, идите, все понимаю.

Я понес Виолетту дальше, к своему дому. Сердце колотилось так сильно, что казалось, она тоже это слышит. Я чувствовал тепло ее тела, дыхание на своей шее — и понимал: сегодня все изменится.

Навсегда.

Глава 11 Виолетта

Проснулась от сладкой, тянущей боли во всем теле.

Каждый мускул напоминал о ночи. Ноги были словно ватными, бедра приятно ныли, а между ними еще пульсировала томная, теплая тяжесть. Я лежала совершенно обнаженная под тонкой простыней на широкой деревянной кровати, которая пахла хвоей, деревом, мужчиной. Пахла Григорием.

Медленно открыла глаза. Солнечный свет едва пробивался сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в теплый золотисто-медовый цвет. Это была не комната у бабы Тони. Это была его спальня.

Провела ладонью по простыне рядом с собой. Пусто. Он уже встал. И тут все нахлынуло сразу, ярко и горячо.

Как он нес меня на руках, и как только мы переступили порог его дома, Григорий опустил меня на пол, прижал к стене и поцеловал так, будто ждал этого всю жизнь.

Как его руки срывали с меня грязную одежду, а губы жадно целовали каждый сантиметр исцарапанной кожи. Как я стонала, когда он опустился передо мной на колени и ласкал меня языком так умело и жадно, что я кончила уже через пару минут, вцепившись пальцами в его волосы.

Как потом он разделся сам, поднял меня, прижал к стене и вошел одним мощным толчком, заставив закричать от острого, невероятного удовольствия. Как мы двигались жестко, отчаянно, почти яростно.

Как я царапала его спину, кусала за плечо и шептала в губы непристойные, грязные слова, которые никогда раньше себе не позволяла. Как Григорий рычал мое имя, когда кончал, вжимаясь в меня всем телом. И как потом мы добрались наконец до кровати, упали на нее, задыхающиеся, счастливые, и я заснула у него на груди, чувствуя, как его сердце бьется прямо под моей щекой.

Боже мой… Что я наделала?

Прикусила губу и улыбнулась. Улыбка получилась довольная, почти хищная.

А ведь я ни о чем не жалею.

Сладко потянулась, чувствуя, как простыня скользит по обнаженной коже. Тело отзывалось на каждое движение приятной болью и воспоминаниями. На внутренней стороне бедра темнел небольшой засос. Я провела по нему пальцами и тихонько застонала от удовольствия.

Виолетта, ты тридцатилетняя женщина, а вчера вела себя как изголодавшаяся нимфа. И тебе это чертовски понравилось.

Встала, подошла к стулу, где лежала черная футболка Григория. Надела ее, она была огромной, доходила мне почти до середины бедер и пахла им так сильно, что у меня закружилась голова.

Тихо вышла из спальни.

Дом Григория был простым, но очень уютным и мужским. Деревянные стены, массивная мебель, которую он явно делал сам. На полках книги, инструменты, несколько фотографий в рамках. Я подошла ближе и взяла одну из них.

Молодой Григорий лет двадцати, в военной форме, с короткой стрижкой и уже тогда с серьезным, суровым взглядом. Рядом с ним две женщины: одна постарше (мама, судя по глазам), вторая совсем пожилая, но с той же твердой линией подбородка. Они улыбались, а он обнимал обеих за плечи.

— Это мама и бабушка, — раздался за спиной низкий, чуть хриплый после сна голос, я вздрогнула и обернулась.

Григорий стоял в дверях кухни в одних спортивных штанах. Волосы взъерошены, на груди и прессе еще виднелись следы моих ногтей. Он смотрел на меня так, будто хотел запомнить каждую деталь.

— Доброе утро, — сказала, внезапно почувствовав себя неловко под его тяжелым взглядом.

— Доброе, — ответил он мягко. — Кофе хочешь?

— Очень.

Он кивнул на кухню, я прошла мимо него, и он слегка коснулся моей талии, коротко, почти невесомо, но от этого прикосновения по коже снова побежали мурашки. На кухне пахло свежесваренным кофе и чем-то домашним. Григорий поставил передо мной большую кружку, налил себе и сел напротив.

Несколько секунд мы просто молчали, глядя друг на друга.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил наконец.

— Все тело ноет, — честно ответила и улыбнулась. — Но… очень приятно ноет.

Его взгляд потемнел. В нем вспыхнуло то самое желание, от которого у меня вчера подкашивались ноги.

— Я вчера… сильно? — спросил тихо, я покачала головой.

— Нет. Все было… идеально, — сделала глоток кофе и посмотрела ему в глаза. — Гриша, я сама этого хотела, очень хотела.

Он кивнул, но в его взгляде было что-то новое, теплое, почти растерянное.

— Я тоже, — сказал. — Я… я не ожидал, что все так получится.

Мы снова замолчали. Было странно и одновременно очень правильно сидеть вот так, в его футболке, в его кухне, после ночи, которую я запомню до конца жизни.

— А что теперь? — спросила тихо.

Он поставил кружку и посмотрел на меня серьезно.

— Теперь — то, что ты захочешь. Я не буду давить. Не буду торопить. Но я… — он замолчал, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты уезжала через две недели.

Сердце пропустило удар. В этот момент в дверь громко постучали. Потом, не дожидаясь ответа, дверь открылась. На пороге появилась Вероника.

В руках у нее была корзинка, накрытая белым полотенцем. Она улыбалась до тех пор, пока не увидела меня в футболке Григория, сидящую за его кухонным столом с кружкой кофе. Улыбка медленно, очень медленно сползла с ее лица.

Повисла тяжелая, звенящая тишина. Вероника перевела взгляд с меня на Григория, потом снова на меня. Ее глаза сузились, ноздри раздулись.

— Ого, — протянула она ядовито. — Значит, вот как теперь у нас.

— Вероника… — Григорий медленно встал.

— Нет-нет, я все поняла, — она подняла руку, будто останавливая его. Голос был сладким, но в нем сквозила чистая, неприкрытая ревность. — Корзинка со свежими пирожками. Думала, ты голодный после ночных поисков, мне баба Тоня сказала еще вчера. Но, видимо, ты уже… сыт и