Нас не должно быть - Алина Цебро

Четыре парня выходят в масках — синей, серебряной, алой, чёрной. У каждого из них свой цвет. Ни лиц, ни имён. Только силуэты. Насколько я поняла, они называют друг друга по именам, и все их знают, но настоящие ли они не знает никто.

Один идёт к барабанам. Крутит палочками, выбрасывает их в воздух и ловит — публика визжит. Второй — к клавишам. Спокойный. Внимательный. Он просто настраивает инструмент, будто всё остальное — шум. Третий — к гитаре. Перебирает струны, запускает короткое соло. Девушки в первом ряду уже кричат, как будто видят богов.

Ага, а чего сразу трусики не кинули? — думаю, но не произношу вслух.

А потом понимаю почему.

Четвёртый.

Выходит с бутылкой воды, делает глоток — и пара капель стекает по шее, под майку. Ткань прилипает. Он машинально поправляет её — и на секунду майка задирается. Кубики. Рельеф. Кожа, будто вырезанная из мрамора. Очуметь. Вот этим они берут всех юных девушек к себе в команду?

Толпа ревёт. Я молчу.

Он надевает бас-гитару, подходит к микрофону. Все в масках, чтобы лиц не было.

Интересно, это сделано для интриги, или они просто хотят сохранить анонимность?

— Привет, народ! Зажжём? — рычит он в микрофон.

Голос искажён, резок, бьёт по вискам. Я морщусь. Сосредоточиться невозможно — в голове шум, как в метро в час пик.

Но вдруг…

Первые ноты. Мягкие. Прозрачные. Как дождь на стекле.

Толпа затихает. Даже я перестаю дышать.

Музыка льётся — чистая, мрачная, гипнотическая.

Но никто не поёт.

— Эш, ты чё, слова забыл? — кричит кто-то из группы.

Эш не забыл.

Он медленно опускается на корточки у края сцены. Его маска — чёрная. Я вижу глаза и то лишь мельком. И чувствую: он смотрит на меня.

Потом подносит микрофон к губам. Голос глубокий, настоящий, но тихий и словно изменённый.

— Ребят… я, кажется, влюбился. Охуеть, какая красивая.

Весь зал замер. Лира резко поворачивается ко мне. А я… просто стою. Сжав кулаки. С открытым ртом. С бешеным пульсом в горле.

Глава 14

Эстер

Я стою прямо, всё ещё пытаясь унять водоворот в голове, когда он встаёт. Делает пару жестов, чётких, почти военных, и группа снова запускает музыку.

Я, конечно, не знаю песни. Но на этот раз вслушиваюсь.

Голос Эша льётся в толпу, как ток: — Кем я должен стать, чтобы ты была со мной? В воспоминаниях прошлых пытался найти похожих. Плохих искал, добрых кидал, сердце болело до дрожи... Но что-то хорошее сделал — что твои чувства меня увидели. Я был заброшенным архивным видео в шаге от того, чтобы остаться невидимым... (Ваня Дмитриенко "Цветаева")

Повторяется припев.

Я закрываю глаза. Просто чтобы уйти от толпы. От неона. От жары. И вдруг понимаю: мне нравится.

Голос — грубый, но не жёсткий. Яркий, но не крикливый. Он играет с нотами, как с огнём: то подбрасывает вверх, то прижимает к груди. В нём — боль, гнев, отчаяние... но всё это не разрушает, а лепит. Лепит из боли музу. Из потери — мечту. Из девушки, которая, видимо, когда-то ушла, — божество.

Музыка продолжается. Но слов больше нет. Только инструменты. И эта тишина для меня сейчас тяжелее крика.

Открываю глаза.

Эш снова на корточках у края сцены. Смотрит на меня. И смеётся — тихо, почти про себя, но не в микрофон. Только для меня.

Музыка не останавливается, а просто затихает.

— Кем я должен стать, чтобы ты была со мной? — говорит он. Не поёт. Спрашивает.

Потом — в микрофон, для толпы:

— А имя твоё я хотя бы узнать могу?

А затем — снова обычным голосом, словно снова искажённым, тихо, почти шепотом:

— Ты ведь впервые слышишь наши песни?

Киваю. Машинально поправляю волосы, прилипшие ко лбу. Жара неимоверная. Как в духовке. Как они выдерживают полтора часа в этом аду?

Он спрыгивает со сцены. Подходит ко мне. В руке вижу бутылку воды. Эш протягивает её и ждёт

Вокруг начинаются визги. Девушки тянутся, машут, кричат. Он качает головой.

— Договоримся: эта вода — только для неё. Остальные бутылки, которые вынесу на перерыве — ваши. Обещаю, каждый из нас облизнул их.

Я морщусь.

Фу.

Видимо, произношу это вслух, потому что он снова поворачивается ко мне и настойчиво тянет бутылку.

— Если я её возьму, — спрашиваю, — ты вернёшься на сцену? Перестанешь превращать меня в центр вселенной?

— Тебе не нравится внимание?

Беру воду. Но не пью. Просто держу. Через секунду Лира хватает её из моих рук с восторженным визгом. Я даже не оборачиваюсь.

Эш не отступает.

— Номер телефона дашь. И я больше ни разу не посмотрю в твою сторону за весь концерт. Пойдёт?

— Пойдёт, — киваю, уже открывая рот, чтобы продиктовать номер Лиры.

Но он качает головой. Ухмыляется. Снова смеётся — тихо, будто мы одни в этом зале.

— Телефон давай. Я с твоего себе позвоню. Номер подруги не нужен. Братьев или систёр — тоже. А уж тем более бати.

— Нет.

Никому. Никогда. Мой номер — как паспорт в мир, куда я не пускаю посторонних. Там слишком много личного...слишком много боли, запертой под паролем. И слишком много правды, которая никогда не выйдет на свет.

— Тогда, — говорю, — придётся остаться без него. Либо верить на слово.

Он кивает. Забирается обратно на сцену. Садится в полулотосе посреди всего этого хаоса, как монах в эпицентре взрыва. Берёт микрофон.

Я уже чувствую, что сейчас будет неприятно... Так и происходит.

— Внимание! — голос резкий, но весёлый. — Концерт приостанавливается. Хотите продолжения Отберите у неё телефон. Чтобы я мог написать туда свой номер.

Пауза. Улыбка за маской — я чувствую её.

— Тик-так.

Твою мать. ПОЧЕМУ Я?!?!

Глава 15

Ребят, кто читает, скажите мне, как вам обложка? Я вот всё думаю. Мне вроде нравится, но вижу, что сейчас популярно другое. Поменять?

Толпа замирает. Или это только во мне — внезапный застой крови, ком в горле, головокружение от его слов.

Его слова врезаются в сознание. Отобрать мой телефон? Он сошёл с ума? Сердце колотится, дыхание спотыкается.

Или они там, за кулисами, накурились до потери реальности и теперь думают, что могут делать всё, что вздумается?

— Не смей.

Мой голос вырывается сам, он хриплый, звериный. Я почти не узнаю его. Всё тело напрягается, пальцы сжимаются в кулаки. Впервые за долгое время я говорю с такой яростью. Но он не реагирует. Либо не слышит, либо делает вид,