Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук

Ну, всё. Финиш. Абсолютное фиаско. Расходитесь, господа, представление окончено. Можно прямо тут, на этом скользком паркете, падать на пол и лежать. Пусть ходят. Заслужила. Своим наивным«быть может, вы мне нравитесь», своими глупыми надеждами, своей верой в то, что для него я могу быть кем-то большим. Я не просто ошиблась. Я попала в одну и ту же ловушку дважды, только на разных ролях.

Не помню, в каком тумане я бормотала что-то невнятное, не помню, чьи руки я пожала. Я просто развернулась и поплелась прочь, нащупывая стены, как слепая. Мне нужно было найти пальто. Мне нужно было сбежать.

В гардеробе было пусто и прохладно. Тишина после гулкого зала оглушала. Бабушка-гардеробщица вынырнула из-за шуб, словно сурок из своей норы.

- Да ты зайди, найди своё, быстрее будет, - кивнула она мне, показывая на стройные ряды одежды всех цветов радуги. Её обыденный тон был таким контрастом на фоне моего внутреннего урагана, что я едва не рассмеялась. Или не разрыдалась.

Я прошла в недра гардероба, в этот лабиринт из чужих жизней и дорогих тканей.

«Где же мое старое, доброе, серое пальто? Где ты, мой скафандр, чтобы улететь с этой планеты лицемерия?»

Я вглядывалась в ярлычки, но буквы расплывались. Пять минут поисков, которые показались вечностью, не увенчались успехом. Отчаяние подкатывало к горлу. И вдруг кто-то схватил меня за запястье. Цепко, уверенно, по-хозяйски. Я обернулась. Сергей Александрович улыбался своей хищной, идеальной улыбкой.

- Сбежать хотела? - спросил он, и его пальцы сжались туже. Запястье заныло. - Что-то ты рано с праздника уходишь. Не порядок.

- Отпустите, - выдавила я, пытаясь выдернуть руку. Но его хватка была стальной.

- Ну, куда ты? Постой. Ты всё такая же диковатая, как на первом курсе, - он приблизил лицо, его дыхание пахло дорогим коньяком. - Фигурка не изменилась. Стала только сочнее. Ну, иди ко мне. Я же видел, как ты на меня смотрела сегодня. Глаза в пол, пряма сама невинность. Давай, сделай мне хорошо, как в старые добрые, ты умеешь, я помню.

Он прижал меня к холодной колонне, загородив собой своим телом. Одной рукой он держал мою, а вторая, тяжелая и наглая, легла на талию, а потом поползла вниз, по бедру, с отвратительным, хозяйским любопытством, пытаясь проникнуть под слои ткани. Шелк платья шипел под его ладонью. Его попытки нащупать тело сквозь упрямую ткань начали его раздражать.

Я не дышала. Во рту пересохло. Я была как поломанная кукла: рот открывался, но звука не было. Внутри стоял оглушительный крик, но горло было сжато тисками страха и стыда. Я упиралась ладонями в его грудь, но это было бесполезно - как пытаться сдвинуть скалу. Силы были слишком неравны.

И тогда потекли слезы. Тихо, предательски, по щекам. Они были не от боли, а от полного, тотального унижения. От осознания, что я здесь - в ловушке, прижатая к колонне отцом парня, который мне нравится, пока его невеста и весь университет веселятся в соседнем зале. Это был самый жалкий финал самого жалкого дня в моей жизни.

Я зажмурилась, чувствуя, как его пальцы впиваются в бедро, словно когти. Его дыхание, густое от коньяка и собственного величия, обжигало щеку. И тут во тьме отчаяния вспыхнула крошечная, но яростная искра. Яростная, как та самая первокурсница, которая когда-то посмела сказать ему «нет».

«Нет».

Сейчас это слово не прозвучало вслух. Оно вырвалось движением.

Резко, со всей силы, я вогнала каблук своей туфли ему в подъем ноги. Он не ожидал этого. Никогда. От его изумленного, больше удивленного, чем злого, вскрика в жилах будто побежал лед. Его хватка на мгновение ослабла. Этого мгновения хватило.

Я рванулась, выскользнув из-под его тела, как угорь. Шелк платья с противным звуком порвался у плеча, но это не имело значения.

- Куда?! - прорычал он, пытаясь снова схватить меня за руку.

Но я была уже на расстоянии. Сердце колотилось где-то в горле, заливая панической отрыжкой. Я не оглядывалась. Я бежала по бесконечному гардеробу, сметая с вешалок чьи-то шубы и пальто, словно это были не вещи, а преграды на пути к спасению.

- Алиса! - его голос гремел в спину, но теперь в нем слышались не только злость, но и насмешка.

Я вылетела из гардеробной в ярко освещенный холл, почти столкнувшись с парой удивленных гостей. Не останавливаясь, я побежала к главному выходу. Мое порванное платье, сползший пучок и заплаканное лицо - все это вызывало недоуменные взгляды, но мне было плевать.

За спиной раздался его смех. Громкий, властный, нарочито-веселый, чтобы все слышали. Смех человека, который уверен, что это лишь небольшая заминка, а не поражение.

- Беги, зайка! Беги! - крикнул он мне вдогонку, и его слова, обжигающие, как пощечина, настигли меня уже у самых дверей. - Я ведь тебя все равно найду! Ты же знаешь!

Я выскочила на ледяное крыльцо. Колени подкосились, и я едва устояла, ухватившись за холодные перила. Морозный воздух обжег легкие, но был сладок, как глоток свободы. Позади, сквозь тяжелые двери, все еще доносился его наглый хохот, но он уже тонул в зимней тишине.

Я не знала, куда бежать. Не было плана. Не было сил. Было только одно - невыносимое, жгучее желание исчезнуть. Сорвав с ног туфли на шпильках, я побежала босиком по холодному асфальту, унося с собой лишь разорванное платье, сбившееся дыхание и отголоски его смеха, который навсегда останется шрамом на памяти.

***

Знаете, бывают в жизни такие состояния, когда без подруги и бутылки шампанского (читай - двух) ты просто развалишься на молекулы. Вот и я, уже изрядно пьяная и размазанная по ступенькам лестницы, что вела из караоке-клуба, пыталась объяснить Аньке, что моя жизнь окончена.

В голове мелькали обрывки вечера - вот мы с ней дурачимся на танцполе, вот орем в микрофон хриплую Аллегрову, а вот уже пьём шампанское, и горько-кислый вкус идеально совпадает с тем, что творится у меня в душе.

Аня даже не знала о существовании Воронцовых. Я не дошла до состояния, чтобы ей рассказывать - слишком новым, слишком странным и хрупким казалось то, что начало зарождаться между нами. А теперь, под алкоголь и вселенскую грусть русских песен из-за двери, я вывалила на неё всю свою боль и обиду одним бессвязным потоком - и про Данилу, и про его отца.

Моя подруга Анна - живое доказательство того, что филологи могут быть взрывными. При росте около 165 см она возвышалась надо мной на целую голову, и сейчас, стоя на ступенькой ниже, я чувствовала себя особенно маленькой