Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук

И я не выдержала. Я сделала шаг вперёд, из очереди.

- Простите, - сказала я, и мой тихий голос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Все смотрели на нас. - Я свидетель.

Девушка обернулась, её зелёные глаза широко распахнулись от удивления.

Секретарша нахмурилась:

- Вы кто вообще?

- Алиса Кольцова, исторический факультет. Я была здесь две недели назад, в этот же день, - я солгала, не моргнув глазом, но сказала это с такой уверенностью, будто сдавала тут диссертацию. - И видела, как эта студентка подавала вам заявление. Вы положили его в синюю папку, у вас на столе. Уверена, оно там и сейчас. Может, просто затерялось среди других бумаг? Давайте поищем?

Я не знала, есть ли там синяя папка. Это была ставка на психологию. И я выиграла.

Лицо секретарши изменилось. Она засуетилась, пробормотала что-то невнятное и начала лихорадочно рыться в столе. Через пять минут заявление, чуть помятое, но целое, было найдено.

Мы вышли из деканата вместе. Анька, вся еще взволнованная, смотрела на меня как на пришельца.

- Спасибо, - выдохнула она. - Ты... ты просто взяла и вписалась. Мы же не знакомы.

- А иногда и не нужно быть знакомыми, чтобы поступить правильно, - пожала я плечами. - Меня Алиса зовут.

- Анна. Но все зовут Анька, - она ухмыльнулась, и её лицо сразу преобразилось, стало озорным и живым. - Слушай, ты же готовая спекулянтка! Так блефовать!

- Это называется «стратегическое маневрирование на основе анализа поведенческих паттернов», - парировала я с серьёзным видом.

Анька фыркнула:

- Филолог оценил. Пойдём, я тебе кофе должна. Такой подвиг одним кофе не окупится, но с чего-то надо начинать.

С тех пор мы и вместе. Она - мой красный, взрывной, бесценный щит. А я... я её тихий, но очень точный и неожиданно дерзкий клинок. И за эти годы мы пронесли главное: мы всегда -вместе.

Глава 7

Билет до Вересова я купила не в последний момент. Я купила его ровно в полночь, как только закрыла дверь своей квартиры за рыдающей Анькой, обещавшей «всё разобрать на запчасти». Это был не импульс, а ритуал. Спасение по отработанному маршруту.

Вересов был не точкой на карте, а местом силы. Небольшой, но не деревня - старинный купеческий городок, заснувший лет на сто пятьдесят и не желавший просыпаться. Он был моей тайной цитаделью уже три года, с тех пор как на первом курсе магистратуры я впервые сбежала сюда от приступа академического бешенства и тотального ощущения, что я «не потяну».

Автобус подбросил меня до автостанции на окраине. Не «поворота», а именно станции - крошечного кирпичного здания с расписанием на грифельной доске и запахом булочек из соседнего ларька. Я натянула шапку и пошла по знакомой улице - Первомайской, которая вела прямо к центру.

Вересов просыпался к вечеру 30 декабря медленно, как старик, потягивающийся после долгого сна. Деревянные двухэтажные особняки с резными карнизами и каменные купеческие лавки, ныне превращённые в аптеку, почта и магазин «У Евгения», стояли, укрытые пушистыми шапками снега. На окнах мигали гирлянды - не слепящие, а тёплые, цветные, разукрашенные вручную. Здесь не было гламура и пафоса, была усталая, добротная праздничность.

Я прошла мимо здания бывшей женской гимназии, где теперь размещался краеведческий музей (мой второй дом в Вересове), и вышла на Центральную площадь. Это было сердце города. Не асфальтированный пятачок, а просторное, мощёное брусчаткой пространство, обрамлённое старыми липами. В центре - каменный фонтан, давно не работавший и превращённый в причудливую ледяную скульптуру самой природой. С одной стороны - здание городской управы с белыми колоннами, где теперь заседала администрация. С другой - длинное, приземистое здание Торговых рядов, под аркадами которого ютились кафе «У Василисы», лавка художника-кузнеца и книжный магазин-букинист, владелец которого знал меня в лицо и всегда припасал что-нибудь по истории Севера.

А венчала площадь церковь - не полуразрушенная, а действующая, величественная, пятиглавая, из тёмно-красного кирпича с белокаменной резьбой. Церковь Рождества Пресвятой Богородицы, 1762 года. Моя тихая собеседница. Я всегда начинала и заканчивала свои визиты здесь, просто постояв у её стен, ощущая их немое, вековое спокойствие.

Но сегодня я не пошла к церкви. Я свернула с площади в знакомый переулок, где за высоким забором из тёмного горбыля стоял «Постоялый двор у Марьи Семёновны». Не просто избушка, а целый мини-хуторок: большой двухэтажный дом из кондовой сосны с мезонином, банька в глубине сада и гостевой флигель, где я всегда останавливалась.

Я толкнула калитку, которая звякнула колокольчиком - не декоративным, а настоящим, пастушьим. Во дворе, у поленницы, стояла она - Марья Семёновна. Невысокая, крепкая, как корень, в ватнике и мужской ушанке. Она рубила поленья одним точным ударом топора.

Увидев меня, она улыбнулась. Она перестала рубить, воткнула топор в колоду и, сняв варежку, провела тыльной стороной ладони по лбу.

- Ну, вот и наша учёная барышня пожаловала, - улыбнулась Марья Семёновна. - Сердце подсказывало, что увидимся. Ещё утром на календарь посмотрела и подумала: затоскует Алиса по нашей тишине, приедет перед самым Новым годом.

Она подошла, взяла мой рюкзак из рук, как будто он был пуховым, а не набитым книгами.

- Всё там же? - спросила я, и моё собственное умение сбрасывать здесь напряжение всегда поражало меня саму.

- Всё там же. Печь во флигеле истоплена с утра. Заходи в дом, чайку горячего сперва хватить. Вид-то у тебя, дитятко, будто тебя не автобусом, а ветром занесло - весь снег в душе не растаял.

Я вошла в её дом - не на постой, а в её личную территорию. Это было царство порядка, тепла и старины. Чистые половики, дубовый стол, на котором уже стоял самовар (настоящий, угольный), иконы в красном углу, и повсюду - книги. Не антикварные, а простые, потрёпанные - исторические романы, классика, справочники по травничеству.

- Садись, грейся, - сказала Марья Семёновна, наливая чай в фаянсовую кружку. - Опять эти твои университетские ветра надули?

Она не спрашивала в лоб. Она давала понять, что знает - у меня бывают «ветра». И что здесь от них можно укрыться.

- Не ветра, - сказала я, обжимая ладонями горячий фаянс. - Буря. С градом, молниями и последствиями.

- Буря проходит, - философски заметила она, разрезая ножом медовую коврижку. - Главное - корни крепко держать, чтоб не вывернуло. А корни - это знание, кто ты есть. Ты-то себя помнишь, Алиса Витальевна?

Этот её вопрос, заданный так просто, был самым сложным. Я молча кивнула, глотая вместе с чаем комок в горле.

- Ну и ладно. Значит, и выправишься. Иди, устраивайся. Вечером, если захочешь, приходи - пироги с