Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук

и несчастной. Её густые красные волосы, ниспадавшие каскадом до плеч, казалось, проводили ток - каждый взмах головой заставлял их переливаться под тусклым светом неоновых ламп. Как настоящий филолог, она умела подбирать слова, которые били точно в цель - будь то разбор сонета или отборная ругань в адрес обидчика.

- Подожди, подожди, стоп эфир! - Анька хлопнула ладонью по перилам, отчего раздался оглушительный хлопок. - Давай ещё раз, с самого начала. Ты, Алиса Кольцова, умница-краснодипломница, аспирантка и преподаватель, рыдаешь на лестнице в два часа ночи из-за какого-то... студентика? Или его отца, который оказался твоим... бывшим? Серьёзно?!

- Он не студентик, - всхлипнула я, вытирая нос тыльной стороной ладони. - Он... Он... А его отец... этот ублюдок...

- Так, стоп! - Анька подняла руку, словно регулировщик. - Давай по порядку. Начнём с папаши. Ты спала со своим преподавателем? С этим... Сергеем?

Я кивнула, снова чувствуя приступ тошноты.

- Божечки-кошечки... - Анька закатила глаза. - И он теперь возвращается? И ещё и пристаёт в гардеробе? Алис, да на него надо заявление писать!

- Нельзя, - прошептала я. - Он влиятельный. Уничтожит меня.

- Ладно, с этим разберёмся, - проворчала она. - А теперь про сыночка. Двухметровый качок с интеллектом Стивена Хокинга и лицом молодого Бреда Питта? - язвительно подняла бровь Анка, и её грива эффектно взметнулась.

- Ну... почти, - сдавленно себе под нос прошептала я.

Анька закатила глаза так, что я испугалась за её зрачки.

- Алис, ты рехнулась окончательно? На кой чёрт он тебе сдался, этот пацан? Ты умная, красивая, интересная - ты запросто встретишь двадцать таких же ушастых прыщавых инфантилов! Ты - перспективный учёный! А он - что? Бегает за мячиком по паркету! И ко всему прочему - сын того козла!

- Он не ушастый, - уныло пробормотала я. - И не прыщавый. И пишет умные работы по истории спорта... И он не знал, что я... что у нас с его отцом...

- О БОЖЕ! - Анка всплеснула руками, и её волосы совершили очередной огненный взмах. - Она его ещё и по уму оправдывает! И историю эту грязную защищает! Слушай, ты сейчас либо прекращаешь эту пьесу в стиле "Бедная Лиза", либо мы идём внутрь, заказываем текилы, и ты поёшь «Царицу» до потери пульса. Выбирай.

- Он подарил мне джемпер, - выдохнула я, глядя в небо из которого валил снег. - Кашемировый. И угадал с размером.

На лице Анны произошла настоящая буря эмоций. Она открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, потом закрыла, потом снова открыла.

- Ладно, - сдалась она, проводя рукой по своим огненным волосам. - Это уже серьёзно. Подкаты - это лажа. А кашемир... Кашемир - это коварно. Но это не отменяет того, что он - твой студент. И что у него, как выяснилось, есть пассия с причёской как у голливудской актрисы. И что его отец - твой бывший любовник, который теперь снова охотится за тобой! Алис, это же мыльная опера какая-то!

От этих слов мне снова стало невыносимо больно. Я снова увидела ту девушку, её идеальную улыбку, её руку на его рукаве. И почувствовала на своём бедре наглую руку Сергея.

- Я знаю, - прошептала я. - Я знаю, что всё это было ошибкой. Но почему тогда так... обидно?

Анька тяжко вздохнула, наклонилась (мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ней взглядом) и обняла меня за плечи.

- Потому что ты дура, - сказала она беззлобно. - Потому что впустила их обоих в своё сердце, предварительно не проверив паспорта и наличие других претенденток на жилплощадь. Но слушай, - она отстранилась, и снова возвышалась надо мной, как рыжая скала, - если они такие козлы, то они не стоят ни одной твоей слезинки. А если он не козёл, и там какая-то своя история... Чёрт, Алиска, тогда это ещё сложнее.

- Что мне делать? - спросила я, чувствуя себя потерянным ребёнком.

- А ничего, - твёрдо заявила Анка, выпрямляясь во весь свой рост и отряхивая джинсы. - Сегодня - мы напиваемся в говно и поём песни про неразделённую любовь. А в понедельник - ты просыпаешься и продолжаешь быть той самой стервой с пучком и шпильками, которой все боятся. А там... посмотрим. Может, он приползёт с объяснениями. А может, и нет. Но ты не имеешь права из-за какого-то баскетболиста и его похотливого папаши забыть, что ты - Алиса Витальевна Кольцова. Поняла?

Я смотрела снизу вверх на её решительное лицо, на эту огненную гриву, и мне стало чуточку легче.

- Поняла, - кивнула я, с трудом поднимаясь.

- Отлично, - ухмыльнулась Анка, легко стаскивая меня со ступенек, как будто я была не взрослой женщиной, а потерявшимся котёнком. - А теперь пошли назад. Твоя очередь платить за текилу. И предупреждаю - я буду петь "Карму"! И с выражением, как положено филологу!

Я смотрела, как Анька, возвышаясь над всеми, с комсомольским огнем в глазах, заказывает очередную порцию текилы, и улыбка сама по себе растянулась на моем лице. В этом хаосе из Воронцовых-старших и младших, она оставалась моим единственным якорем. И пока она была рядом, я знала - как бы ни было больно, я справлюсь. Мы с ней - абсолютные противоположности. И познакомились... Боги, это было так на нас похоже.

Мы учились на разных факультетах и курсах - я на историческом, она на филологическом. Наши пути никогда бы не пересеклись, если бы не наша общая черта - обострённое, почти клиническое чувство справедливости. И один жалкий бюрократический косяк в деканате филфака.

Я пришла туда по своему делу - сдать какую-то справку для повышенной стипендии. В коридоре стоял гул. А в центре этого гула - возле двери с табличкой «Секретариат» - бушевал красный смерч в джинсах и потрёпанной косухе.

Это была Анька. Ещё не Анька, а незнакомая яростная девушка с гривой волос цвета арбуза, которая, казалось, искрилась от негодования. Она что-то доказывала секретарше, голос её не кричал, но был твёрдым и режущим, как скальпель.

- Я вам принесла заявление две недели назад! Вы его потеряли, а теперь я из-за вашей халатности пропускаю конференцию! Это мой доклад! Мои исследования!

Секретарша, женщина с лицом, как у закисшего теста, отмахивалась:

- Молодежь, всё через маму с папой нужно решать. Нет заявления - нет проблем. Пишите снова, через месяц рассмотрим.

Я стояла в очереди и наблюдала. Внутри всё закипало. Эта ситуация, эта беспомощность перед глухой стеной бюрократии была мне до боли знакома. Я видела, как у девушки дрожат пальцы, сжимающие папку, и как она