Смотреть нельзя трогать - Вик Арис

не идиот. С идиотами разобраться было бы легче. И не потому, что Варя красивая, желанная женщина и вокруг нее по определению будут крутиться какие-то мужики. Это я тоже понимал. Я не понимал другого: какого черта она вообще идет куда-то с человеком, от которого даже через сообщение пахнет правильностью и скукой!

Я за эти дни успел изучить Варвару Никитишну достаточно хорошо, чтобы понимать: внешне она любит порядок, строгие графики, красивые папки, отчеты и чтобы все стояло на своих местах. Но внутри у нее совсем другое мироустройство. Там огонь, упрямство, вкус к жизни, который она так старательно прячет.

Я это понял в первый же день, когда вошел к ней в кабинет и поймал тот первый удар — не глазами даже, а тем звериным, что всегда жило у меня под кожей. Вроде стоишь, смотришь на женщину: взрослая, красивая, но с таким взглядом, что им можно резать стекло. И вдруг внутри тебя все встает на дыбы так, будто мир только что перестроился вокруг одной-единственной точки.

Она.

Моя.

От этого признания меня самого сначала шарахнуло так, что искры из глаз посыпались. Потому что я искал. Мотался повсюду, вглядывался в лица, цеплялся за запахи, за реакции, за дурацкие надежды. У нас в клане про истинную пару не поют сладких песен и не сочиняют милые легенды для девочек. У нас это почти всегда удар. И когда в московском офисе, пахнущем кофе и теплой бумагой, я увидел свою пару в лице руководительницы филиала, которая старше меня на десять лет и смотрит на меня как на глупого малолетку, я, если честно, сам пару секунд не знал, смеяться мне или плакать.

Смеяться оказалось практичнее.

Тем более, что Варвара Никитишна в ответ на любой намек очень красиво скрипела зубами.

В пятницу к обеду я уже был уверен в двух вещах. Первая: она действительно собирается пойти на это свое свидание. Вторая: я не собираюсь давать какому-то мужику шанс провести с ней вечер, в конце которого он отвезет ее домой, вежливо коснется губами щеки и решит, что сделал все правильно.

Правильно — это вообще самое унылое слово на свете.

До самого вечера я, конечно, делал вид, что меня интересуют только цифры, договора и наш очередной клиент, внезапно решивший, что на Лазурном Берегу ему мало моря и солнца, а нужны еще персональные ощущения собственной исключительности. Но внутри меня уже все было собрано, как перед броском.

Я видел, как Варя нервничает, хотя сама себе в этом не признается. У нее всегда немного меняется походка, когда день идет наперекосяк и нужно все дотянуть на одном упрямстве. Чуть жестче становятся плечи. Чуть чаще она проводит пальцами по виску, будто поправляет невидимую прядь. Чуть резче отвечает тем, кто заслужил. Я это все уже выучил. Не специально. Просто ее хотелось выучить. Всю.

Когда она ушла в туалет собираться, я еще минут пять просидел за столом, чтобы не сорваться за ней сразу, как мальчишка. Потом все-таки пошел. И, честно, оно того стоило уже ради одного того момента, когда она увидела меня в зеркале и чуть не вывела себе помадой боевое ранение.

Господи, какая же она была красивая…

Роскошная, эффектная женщина в темно-зеленом платье, с распущенными волосами и губами такого цвета, что любой нормальный мужчина должен бы на секунду забыть, как дышать. В прочем, я и забыл.

— Куда это вы такая красивая? — спросил я, потому что мне нужно было услышать от нее вслух, что она идет к другому.

Мазохизм? Возможно.

Она, конечно, огрызнулась. Начала опять говорить про взрослую женщину, свои планы и то, что мне в ее жизни место пока не предусмотрено. Все как обычно. Только я видел, как у нее под тонкой кожей на шее бешено бьется пульс.

Когда я предложил отменить свидание и поехать со мной, она посмотрела так, будто я предложил ей вместе ограбить банк и съесть управляющего. Но я говорил серьезно. Я и правда готов был увезти ее куда угодно. Хоть за город, хоть в круглосуточную кофейню, хоть на крышу, хоть просто кататься без цели, пока она наконец не перестанет делать вид, что с правильными мужчинами ей лучше.

Она отказалась, как и должна была.

Я смотрел, как она выходит из офиса, застегивает пальто, идет к машине, и внутри у меня было хищное спокойствие. У рыси в принципе вообще нет истерики, когда речь идет о своем. Есть внимание. Решение. И очень конкретное понимание, что свое я не отдам.

Когда ее машина не завелась, я даже не удивился. Мир, похоже, тоже был на моей стороне.

Отвезти ее я предложил почти из вежливости. Знал, что не согласится. Варвара слишком гордая. Но когда такси увезло ее, я не поехал домой. Я уже знал, что этот вечер закончится не так, как она планировала.

Ресторан оказался дорогим, аккуратным, с теплым светом, вежливыми официантами и винной картой, в которой все понятно людям, привыкшим считать себя взрослыми и надежными. Я припарковал мотоцикл за углом и вошел внутрь как человек, который прекрасно понимает, что собирается испортить чужой ужин, но совершенно не страдает из-за этого морально.

Они уже сидели за столиком у окна.

Я не стал подходить сразу. Сначала решил понаблюдать.

Мужик оказался именно таким, как я его и представлял. Лет сорок с небольшим, хороший пиджак, дорогие часы. Ухоженный. Спокойный. Нормальный. И именно в этом и была проблема. Он действительно не делал ничего плохого. Не пялился на Варю как на кусок мяса. Не пытался унизить ее нелепым комплиментом про формы. Не говорил глупостей. Он старался быть интересным и внимательным.

А она сидела напротив него и улыбалась своей вежливой, взрослой улыбкой.

Она была красивая. Собранная. И пустая в этом своем правильном вечере.

Я видел это даже со стороны. У нее плечи были спокойные, пальцы аккуратно лежали у бокала, она кивала в нужных местах и даже, кажется, смеялась. Но внутри там ничего не двигалось. Ни жара, ни злости, ни той живой электрической дрожи, которая всегда проскакивала между нами, даже когда она готова была меня убить.

И вот тут меня накрыло бешеным нежеланием смотреть, как моя женщина сидит в декорациях своей идеальной, мертвой версии счастья.

Я взял стул из-за соседнего столика и пошел к ним.

Варя заметила меня первой.

У нее сначала расширились глаза, потом лицо стало таким, каким бывает небо перед грозой. И я, черт возьми, чуть не рассмеялся