В погоне за лунной альфой - Инесс Эшборн

при смерти — почки отказали, лёгкие дышали на ладан. А после твоего хлеба он встал, начал есть, пить, бегать за белками. А я… — ведьма провела рукой по своему лицу. Морщины, которые были у неё при входе — а Сольми теперь отчётливо их помнила — исчезли. Перед ней сидела женщина лет тридцати. — Я помолодела на десять лет. За один кусок.

Тэхён сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным, как полотно.

— Что вы такое говорите?

— Правду, — ведьма посмотрела прямо на Сольми. — Твоя выпечка даёт силу. Она омолаживает, излечивает от ран, возвращает к жизни тех, кто уже одной ногой в могиле. И всё это — из-за лунного камня, который спит у тебя в груди, и из-за того, что ты интуитивно подбираешь ингредиенты. Те самые травы, которые ты добавляешь в тесто — фиалку, валерьяну, лаванду, — они не просто для вкуса. Они — ключи. Каждый ингредиент усиливает ту или иную силу камня.

Сольми опустилась на лавку. Ноги не держали её. Руки дрожали.

— Я… я не знала, — выдавила она. — Я просто делала так, как учила мама. Она говорила: «Добавь это, чтобы хлеб был счастливым». Я не знала, что он лечит.

— Твоя мать знала, — мягко сказала ведьма. — И твой отец знал. Поэтому они и отдали тебя с камнем — не просто так, не для того, чтобы ты пряталась. А для того, чтобы однажды ты накормила новую стаю. Свою стаю. Хлебом, который делает волков сильнее, быстрее, непобедимее.

Тишина повисла в хижине такая густая, что её можно было резать ножом. Тэхён подошёл к Сольми, сел рядом — близко, плечом к плечу, и его тепло вдруг показалось ей единственным якорем в штормовом море.

— Поэтому клан Пэк так охотился за камнем, — сказал он задумчиво. — Не для того, чтобы править. А для того, чтобы делать своих воинов бессмертными.

— Возможно, — кивнула ведьма. — Но теперь камень там, где ему и положено быть. Внутри альфы нового клана. — Она усмехнулась в ответ на испуганный взгляд Сольми. — Да, я знаю, ты не считаешь себя альфой. Но твоя стая считает иначе. А пятьдесят три голоса — это уже не пустой звук.

Ведьма поднялась, подошла к двери и распахнула её. Внутрь ворвался ветер, принёсший запах мокрой коры и приближающегося дождя.

— Вам пора, — сказала она. — Защита поставлена, секрет раскрыт. Дальше вы сами. Помните: чем больше любви вы вкладываете в тесто, тем сильнее будет выпечка. А чем больше силы получат ваши волки — тем страшнее они будут для врагов.

Сольми встала. Ноги тряслись, но она заставила себя идти ровно. На пороге она обернулась.

— Вы сказали, что однажды попросите об услуге. О чём? Скажите хоть примерно.

Ведьма посмотрела на неё долгим, нечитаемым взглядом.

— Я скажу, когда придёт время. А пока — береги себя. И своего волка, — кивнула она на Тэхёна. — Вы оба ещё понадобитесь этому миру.

Они вышли в сумерки. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. И только когда они отошли от хижины на достаточное расстояние, Сольми заметила его — серебристого кота. Тот сидел на ветке старой сосны и смотрел на них золотыми глазами — точно так же, как всегда.

— Он следил за тобой, — сказал Тэхён, проследив за её взглядом. — По её приказу. Всё это время.

— Я знаю, — тихо ответила Сольми. — И знаю, что это не всё. Она ещё вернётся. Не за платой — за помощью. Она так же нуждается во мне, как я в ней.

— Откуда ты знаешь?

— Она смотрела на меня, как смотрят на тонущего, когда сами уже не могут плыть, — сказала Сольми. — Она старая. Уставшая. И её время почти вышло. Она дала нам защиту не просто так. Она поставила на нас.

Кот спрыгнул с ветки и, бесшумно ступая по мху, побежал обратно к хижине. Лес сомкнулся за ним, как вода смыкается за нырнувшим камнем.

Домой они шли в полной темноте, держась за руки — не потому, что хотели, а потому, что боялись потерять друг друга в тумане. И под ногами у них, глубоко в земле, тянулись невидимые корни новой защиты. Нового клана. Нового начала.

Глава 8

Они вернулись в лагерь затемно. Луна ещё не взошла, и долину укрывала плотная, бархатистая тьма — такая, в которой даже волчьи глаза различают лишь силуэты. Но запахи не обманывали: Сольми чувствовала каждого, кто вышел встречать их у границы лагеря. Дед Кан, пахнущий старой кожей и сосновой смолой. Ок Хи с её травами и йодом. Рыжая девочка, от которой пахло детским потом и булочками, которые Сольми испекла утром. Пятьдесят три сердца бились в унисон — тревожно, вопросительно.

— Ты пришла, — сказал дед Кан. Не спросил — констатировал. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то влажное. — Я боялся, что ведьма заберёт тебя. Или хуже.

— Она не забрала. — Сольми обвела взглядом лица, смутно различимые в темноте. — И не обидела. Но у меня есть что рассказать. Всем. Прямо сейчас.

Костер разожгли заново — дед Кан поколдовал над трутом, и через минуту пламя лизнуло сухие ветки, выхватив из мрака осунувшиеся лица, блестящие глаза, сжатые губы. Сольми села на бревно, Тэхён — рядом, по правую руку. Мина пристроилась слева — маленькая, незаметная, но с когтями наготове.

— Ведьма поставила защиту, — начала Сольми без предисловий. — Теперь наш лагерь и всё побережье у Пусана в радиусе нескольких километров невидимы для клана Пэк. Они могут ходить в двух шагах от нас и ничего не увидят, не услышат, не почувствуют. Это не навсегда, но надолго. До тех пор, пока я здесь и пока я помню, для чего эта защита нужна.

По толпе прошёл вздох — единый, долгий, как ветер перед грозой. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Женщина с ребёнком на руках опустилась на колени и прошептала что-то — молитву или благодарность, Сольми не разобрала.

— Это ещё не всё, — продолжила она. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить громче. — Ведьма раскрыла мне секрет. Точнее — секрет моей выпечки.

Она рассказала всё. Про лунный камень, который спал у неё в груди три года и сам подбирал ингредиенты для теста. Про то, что булочки и хлеб, которые она пекла каждый день, обладали настоящей магией — лечили раны, возвращали силы, даже омолаживали. Про то, что мать знала об этом — и передала ей рецепты не просто так, а как оружие.

— Я не воин, — сказала Сольми, глядя в огонь. — У меня нет когтей, достойных битвы.