В погоне за лунной альфой - Инесс Эшборн

тесто на походной кухне, собранной из подручных материалов, учила двух пожилых женщин правильно замешивать опару и всё это время знакомилась с теми, кто теперь смотрел на неё как на последнюю надежду.

Их оказалось не сорок, как говорил Тэхён, а пятьдесят три. Считая детей. Считая стариков. Считая тех, кто уже не мог сражаться, но всё ещё мог помнить.

Они подходили к ней по одному — несмело, будто боялись обжечься. Называли имена, которые давно не произносили вслух. Показывали шрамы — на руках, на шеях, на спинах. Один мужчина — молодой, с жёсткими глазами — молча стянул рубашку и повернулся. Вся его спина была покрыта клеймом клана Пэк: выжженная волчья морда с пустыми глазницами. Тавро раба.

— Я сбежал три месяца назад, — сказал он, не глядя в глаза. — Дважды пытался снять это сам. Первый раз ножом. Второй — кислотой. Кожа слезает, клеймо остаётся.

Сольми протянула руку — и на мгновение прижала пальцы к его спине, над раскалённым рисунком. Мужчина вздрогнул, но не отшатнулся.

— Я не маг, — тихо сказала она. — Но я запомню. Если когда-нибудь смогу помочь — помогу.

Он кивнул, надел рубашку и отошёл. Другие продолжили подходить.

Самым страшным было не клеймо. Самым страшным было то, что пережили эти дети. Те, кто не понимал, почему их перестали кормить по утрам. Те, кто плакал по ночам, называя имена матерей, которых больше не было. И те, кто не плакал вообще — сидели тихие, с пустыми глазами, и жевали хлеб, не чувствуя вкуса.

Сольми раздала булочки. Потом ещё. Потом замесила новую партию прямо на больших камнях, напоминающих столешницу, потому что старая кончилась слишком быстро. Женщины помогали ей: одна резала, одна месила, одна следила за огнём. Руки двигались в едином ритме, и в какой-то момент Сольми поймала себя на мысли, что чувствует эту маленькую стаю не как толпу чужаков, а как продолжение собственного тела.

Она не хотела этого чувства. Оно было опасным. Оно пахло домом — а дом, как она уже знала, сгорает дотла.

Когда солнце начало клониться к закату, дед Кан подозвал её к себе. Старик сидел на старом пне у самой границы лагеря — там, где сосны расступались, открывая вид на долину. Он долго молчал, прежде чем заговорить.

— Я видел, как рождался клан Пэк, — начал он глухо. — И видел, как он пожирал других. Не завоевывал, не подчинял — именно пожирал. Как чума. Как лесной пожар, который не остановить, пока не выгорит всё.

Сольми села рядом на траву — не как альфа, не как гостья, а как внучка, которой предстоит выслушать страшную сказку на ночь.

— Твой дед, Хан Сухо, был последним, кто пытался остановить их силой. Он собрал союз из семи стай. Они бились три дня и три ночи. А на четвёртый Чон Пэк вышел на поле с пустыми руками и сказал: «Я не буду сражаться с тобой, старый волк. Я сражусь с твоими сынами. С твоей памятью. С детьми твоих детей, которые родятся через сто лет». И он сдержал слово.

— Как? — спросила Сольми.

— У него есть ведьма. Или был ведьмак — никто не знает наверняка. Он создаёт артефакты — маленькие, незаметные вещи, которые могут скрывать оборотня или, наоборот, выдавать его с потрохами. — Дед Кан достал из кармана потёртый кожаный мешочек. — Вот. Смотри.

Он развязал тесёмки и высыпал на ладонь три маленьких предмета. Сольми наклонилась ближе.

Первый был зуб — волчий, серебряный, с едва заметной гравировкой. Второй — крошечный бубенчик из потускневшей бронзы. Третий — простой чёрный камень с отверстием посередине.

— Зуб скрывает запах. Бубенчик скрывает следы. Камень… камень скрывает присутствие. С ним ты можешь пройти мимо ищейки клана Пэк в двух шагах, и она ничего не почувствует.

— Почему вы не используете их для всех? — спросила Сольми. — Спрятали бы лагерь — и никто бы вас не нашёл.

Дед Кан горько усмехнулся.

— Потому что каждый такой амулет вытягивает жизнь. Носишь день — теряешь неделю. Носишь месяц — теряешь год. А если надеть все три сразу, как делают самые отчаянные… — он покачал головой. — Не доживёшь до рассвета. Чон Пэк не дурак. Он не дарит защиту просто так. Любая его милость — это медленный яд.

Он протянул мешочек Сольми.

— Возьми. Тебе это нужнее, чем нам. Ты — цель. Мы — лишь тень, которая от неё отбрасывается.

Сольми взяла мешочек. Он был тёплым — или это её пальцы вдруг стали ледяными.

— Я не готова, — сказала она, глядя на чёрный камень на своей ладони. — Дед Кан… я не умею быть альфой. Я не умею сражаться. Я даже в полную луну обращаюсь с трудом — связь со стаей разорвана, и внутри меня… пустота. Всё, что я могу — это печь выпечку. Печь, кормить, и прятаться. Вы ждёте от меня того, чего я не могу дать.

Тишина. В лагере замолчали даже дети.

Дед Кан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом обвёл рукой лагерь — этих израненных, голодных, выживших волков, которые притихли, вслушиваясь в её слова.

— Дочь Хан Минхёка, — сказал он негромко, но так, что слышали все. — В юности твой отец тоже не умел сражаться. Он был слабее младших щенков. Его хотели изгнать из стаи за трусость. А знаешь, что он сделал? Он научился вести народ за собой. Его истинная пара — твоя мать, стояла за его спиной, дала ему свою поддержку. И в самые тяжёлые и голодные времена их стаю спас именно испеченный ими хлеб. Они накормили всех, даже тех, кто хотел его прогнать. А когда пришла война, эти же люди прикрыли его своей грудью.

Он тяжело поднялся с пня — старые кости хрустнули, как сухие ветки.

— Я не жду, что ты станешь воином за одну ночь. Я жду, что ты останешься. Останешься здесь, с нами, и будешь печь свой хлеб. А войну — войну мы как-нибудь переживём. Или нет. Но хотя бы умрём не голодными.

Сольми почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не заплакала — разучилась плакать при свидетелях. Но внутри неё что-то надломилось — последняя стена, за которой она пряталась от ответственности.

— Я останусь, — сказала она. Голос дрогнул, но не сорвался. — Но я ничего не обещаю.

— Никто и не просит обещаний, — кивнул дед Кан.

И тут из толпы вышла женщина.

Сольми не заметила её раньше — она держалась в тени, у самого края костра, и всё это время просто смотрела.