В погоне за лунной альфой - Инесс Эшборн

за сутки. Хлеб с полынью и мёдом снимал боль в старых костях деда Кана. А лепёшки с лавандой и валерьяной — те, что Сольми пекла в тихие предрассветные часы — давали волкам такую силу, что тренировки приходилось останавливать раньше времени: иначе они ломали деревья просто в азарте.

Но клейма клана Пэк не сходили. Сольми перепробовала сорок три рецепта — и ни один не сработал.

— Время, — сказал Тэхён, глядя, как она в сотый раз вымешивает тесто на камнях у домика. — Всему нужно время.

— Его у нас нет, — ответила она, не поднимая головы. — Клан Пэк не будет ждать, пока я найду нужную траву.

— А мы не будем ждать, пока они придут. Мы пойдём первыми.

Сольми подняла взгляд. Он стоял, прислонившись к косяку двери, в старой выцветшей футболке, с мокрыми волосами после утренней пробежки. Капля скатилась по его шее за воротник, и Сольми на секунду потеряла нить мысли.

— Ты чего уставилась? — спросил он, прищурившись.

— Ничего, — она быстро отвернулась к тесту. — Просто задумалась.

— О чём?

— О том, что ты слишком много болтаешь и мешаешь работать.

Тэхён усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Подошёл ближе, заглянул ей через плечо.

— А что у нас сегодня на ужин?

— Не «у нас», а «у них». Ты взрослый волк, сам себе добудешь еду.

— А если я хочу то, что печёт моя пара?

Сольми замерла. Он редко называл её так — «пара». Обычно говорил «Сольми», «пекарь», иногда «упрямая женщина». Но слово «пара» вылетало у него только в те моменты, когда он забывал держать дистанцию.

— Я ещё не твоя пара, — сказала она тихо, продолжая месить тесто, хотя руки вдруг стали ватными. — Мы не…

— Не что? — перебил Тэхён. Голос его звучал спокойно, но в нём чувствовалось напряжение — как струна перед тем, как лопнуть.

— Не закрепили связь, — закончила Сольми. — Формально я не твоя пара. Формально мы просто два волка, которые живут в одной комнате и делят один стол.

— Формально, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А неформально?

Она не ответила. Ей казалось, что если она сейчас повернётся, то увидит в его глазах то же, что видит в своих по ночам — когда просыпается от того, что он дышит рядом, и не может уснуть обратно, потому что сердце бьётся слишком громко.

— Неформально ты мешаешь мне печь. Отойди.

Тэхён рассмеялся — громко, открыто, так, что в лесу с деревьев сорвались птицы со своих насиженных мест. Сольми хотела бросить в него что-нибудь, но под рукой не было ничего, кроме муки и чистой посуды. Она схватила пригоршню муки и швырнула в него.

Он не увернулся. Стоял, обсыпанный белым, с белыми ресницами и белыми волосами, и выглядел настолько нелепо-прекрасным, что у Сольми перехватило дыхание.

— Ты объявила войну? — спросил он, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Ты первый начал.

— Я ничего не бросал. Я просто стоял и был невыносимо красивым. — Он поиграл бровями.

— Вот это и было твоей ошибкой.

Она подхватила ещё горсть муки, но Тэхён уже был рядом — перехватил её запястье, не больно, но крепко, и замер. Их лица разделяли несколько сантиметров. Сольми чувствовала его дыхание — тёплое, с нотками кофе, который он пил по утрам.

— Отпусти, — сказала она, но голос не слушался.

— Не хочу.

— Тэхён.

— Сольми.

Они смотрели друг на друга, и в какой-то момент мука на его ресницах стала похожа на иней. Сольми вдруг подумала, что он похож на зимнее утро — холодный снаружи, но внутри согревающий. Она хотела отшатнуться, но её тело не слушалось.

— Ты вся в муке, — сказал он хрипло.

— Ты тоже.

— Иди сюда.

Он потянул её за запястье, но не к себе, а к ручью, что протекал в двадцати шагах от домика. Сольми пошла за ним — потому что ноги сами несли, потому что её рука в его руке чувствовала себя так, будто всегда там была.

У ручья он остановился, опустился на корточки и потянул её за собой, зачерпнул ладонями воду.

— Закрой глаза, — сказал он.

— Что ты собираешься делать?

— Мыть тебя. Ты похожа на привидение.

— Я сама могу…

— Закрой глаза, Сольми. — С рычащими нотками в голос произнёс Тэхён.

Она закрыла. И почувствовала, как его прохладные пальцы коснулись её щеки — осторожно, почти благоговейно. Он смывал муку с её лица, проводил большими пальцами по скулам, по переносице, по подбородку. Водичка стекала за шиворот, но Сольми не чувствовала холода. Только его руки — тёплые, несмотря на ледяную воду.

— Всё, — сказал он через минуту. — Открывай.

Она открыла глаза. Он стоял перед ней, тоже мокрый, тоже чистый — мука с его лица давно стекла вместе с водой. Смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто прощался.

Солнце пробивалось сквозь сосновые кроны, рисуя золотые узоры на его лице. Вода в ручье тихо журчала, куда-то вниз, к морю, которое Сольми покинула месяц назад и которое теперь казалось таким далёким.

— Ты даже не представляешь, — сказал он низко, почти шёпотом, — как я хочу тебя поцеловать.

Сольми не успела ответить. Не успела подумать, не успела испугаться или обрадоваться. Потому что он сделал это — без разрешения, без единого лишнего движения.

Он поцеловал её.

Сначала её губы почувствовали холод — от воды, от ветра, от неожиданности. А потом этот холод взорвался жаром, который шёл из самой глубины, из того места, где три года спал лунный камень. Камень дрогнул. Потянулся. И внутри Сольми — там, где она похоронила своего волка вместе с родителями — кто-то открыл глаза.

Она почувствовала, что её волк проснулся.

Не тот, который выл по ночам от одиночества. Не тот, который боялся каждого шороха. А тот, который знал своё. Чуял своё. Узнавал своё.

Её волк узнал его волка.

Сольми почувствовала это всем телом — как внутри Тэхёна что-то огромное, древнее, дикое потянулось навстречу ей. Не спрашивая, не сомневаясь, не боясь. Просто потянулось — как пламя к кислороду, как корни к воде, как сердце к единственному ритму, в котором оно способно биться.

Его губы были твёрдыми, настойчивыми, но не грубыми. Он целовал её так, будто ждал этого момента не три года, а всю жизнь. Будто каждая секунда, проведённая без этого поцелуя, была украдена у судьбы.

Сольми не отстранилась. Не могла. Её руки сами легли ему на плечи, пальцы вцепились в мокрую ткань футболки. Где-то на границе сознания она услышала, как он зарычал —