В погоне за лунной альфой - Инесс Эшборн

— Сольми! — снова закричал Тэхён. В его голосе было столько боли, что у неё разрывалось сердце.

— Не надо, — прошептала она, но он не мог её услышать. — Не убивайте его, пожалуйста. Я пойду с вами. Только не трогайте его.

Главный ищейка — тот, с бритой головой — посмотрел на неё с ленивым интересом.

— Умная девочка, — сказал он. Голос у него был скрипучим, как несмазанная дверь. — Цепи только на тебя. Твой волк останется жив. Пока.

Тэхён рванулся снова — и получил удар по голове. Он упал на колени, но не потерял сознание. Смотрел на неё горящими глазами, и в этом взгляде было обещание: «Я найду тебя. Клянусь, я найду тебя».

— Тэхён, — прошептала Сольми в последний раз, прежде чем ищейки затянули на её глазах чёрную повязку.

Потом была темнота. И боль. И бесконечная дорога, которую она не могла измерить ни шагами, ни временем. Её несли — или вели? — по лесам, по горам, по асфальту, по лестницам. Запахи сменяли друг друга: сосна, гнилые листья, бензин, сырой бетон, что-то старое и пыльное.

Когда повязку сняли, Сольми ослепла от света — яркого, жёлтого, электрического. Она зажмурилась, потом открыла глаза снова.

Она сидела на полу в комнате без окон. Стены из серого бетона, одна дверь — железная, без ручки с её стороны, и маленькое вентиляционное отверстие под потолком. Пол был ледяным. Цепи всё ещё висели на её шее и запястьях, но теперь они были длиннее — позволяли двигаться, но не давали сил.

— Очнулась, — раздался голос от двери.

Сольми подняла голову.

Он стоял в проёме — невысокий, плотный, с чёрными волосами с проседью, зачёсанными назад, и маленькими, чёрными, как бусины, глазами. На нём был дорогой костюм — тёмно-синий, с иголочки, а на пальце — массивное золотое кольцо с волчьей головой.

Чон Пэк.

Глава клана. Убийца её отца. Человек, который сжёг её мать.

Сольми смотрела на него, и внутри неё поднималась такая волна ненависти, что даже ослабленные цепи зазвенели. Она попыталась выпустить когти — и не смогла. Серебро душило её магию, как удавка душит жертву.

— Не старайся, — сказал Чон Пэк, входя в комнату. За ним стояли двое охранников — молчаливые, одинаковые, как близнецы. — Пока ты в этих цепях, ты просто человек. Слабый, беззащитный человек. Даже хуже. Ты никто.

— Я — дочь Хан Минхёка, — сказала Сольми. Голос не дрогнул. — И я не боюсь тебя.

— Боишься, — Чон Пэк улыбнулся. Улыбка у него была жуткой — не потому что кривая или злая, а потому что совершенно пустая. Как у мёртвого. — Я чую твой страх, девочка. Он пахнет сладко. Как твои булочки, кстати. Ты печь их больше не будешь. Здесь нет муки. Нет дрожжей. Нет печи. Только бетон и я.

— Что тебе нужно? — спросила Сольми, хотя знала ответ.

— Камень, — сказал Чон Пэк просто. — Лунный камень, который твоя мать спрятала. Отдай его добровольно — и я, возможно, отпущу тебя. А может и не отпущу, конечно. Но сделаю вид, что собирался. Это почти одно и то же.

— Я не могу его отдать. Я не знаю как.

— Знаешь. Просто не хочешь.

Он подошёл ближе, наклонился, взял её за подбородок. Пальцы у него были холодными и сухими, как чешуя. Сольми хотела плюнуть ему в лицо, но сдержалась — не сейчас. Пока не время.

— Знаешь, сколько способов я перепробовал, чтобы добыть этот камень? — спросил он, заглядывая ей в глаза. — Я убивал, пытал, жёг, резал, искал в книгах, в снах, в древних гримуарах. Я приносил в жертву волков, людей, детей — да, детей, не смотри на меня так. И ничего. Только ты, девочка. Ты — ключ. А ключи не ломают. Ключи отпирают.

Он отпустил её подбородок, выпрямился и отошёл к двери.

— Будешь жить здесь, — сказал он равнодушно. — Кормить будут раз в день. Воду дадут дважды. Если попытаешься снять цепи — охрана придёт, и твоя следующая еда будет жидкой. Через соломинку.

— Мой клан найдёт меня, — сказала Сольми.

Чон Пэк обернулся. В его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость — или на насмешку.

— Твой клан? Тот жалкий сброд в горах? Они даже не знают, куда идти. Мои маги стёрли все следы. К тому моменту, как они поймут, где ты, ты уже состаришься здесь. А если не состаришься — я найду способ вырезать этот камень из твоей груди. Даже если ты умрёшь. Даже если ты будешь кричать.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Сольми осталась одна.

Она сидела на холодном бетонном полу, обхватив колени руками, и впервые за долгое время позволяла себе плакать. Не от страха. Не от боли. От бессилия.

Она сбежала от клана Пэк три года назад. Она пряталась, меняла имена, города, лица. Она открыла кафе, нашла стаю, полюбила. И в итоге всё равно оказалась здесь — в серой бетонной коробке, с цепями на руках, с серебром на шее, с лунным камнем, который жёг её изнутри.

— Тэхён, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста. Найди меня.

Но эхо ответило только молчанием.

Прошёл день. Или два. Или три — Сольми потеряла счёт времени. В комнате не было окон, свет горел постоянно — жёлтый, утомительный, выедающий глаза. Еду приносили в одно и то же время — рис, суп, иногда кусочек рыбы. Воду — утром и вечером.

Она не ела. Потому что в пище чувствовалось что-то чужое — снотворное, возможно, или ослабляющее волю зелье. Сольми пила только воду и то понемногу, принюхиваясь пытаясь уловить посторонний запах. Проверяя каждый глоток языком.

Её тело слабело. Волк внутри метался, бился о стены серебряной клетки и выл от бессилия. Камень в груди пульсировал — то затихал, то начинал жечь, как уголёк. Сольми клала ладонь на грудь и чувствовала этот жар.

— Я не отдам тебя, — шептала она камню. — Ни за что.

На третий день (кажется, третий — она сбилась со счёта) дверь открылась снова. Вошёл Чон Пэк — не один, с каким-то человеком в длинном чёрном балахоне. Лица человека не было видно — только бледные руки с длинными пальцами, унизанные перстнями.

— Это маг, — сказал Чон Пэк, кивая на своего спутника. — Он попробует извлечь камень без твоей смерти. Не бойся. Если что-то пойдёт не так — я лично перережу тебе горло. Чтобы не мучилась.

Сольми поджала ноги к груди и сжала кулаки. Её