В погоне за лунной альфой - Инесс Эшборн

— А если не сломается? — спросил советник.

Чон Пэк посмотрел на него долгим, ледяным взглядом.

— Тогда я сожгу эту гору дотла. Вместе с ней. Вместе с камнем. Вместе со всем, что осталось от проклятого клана Хан.

Камера Сольми

Сольми сидела на бетонном полу, скрестив ноги, и дышала.

Вдох. Через нос, глубоко, до самого низа лёгких. Выдох. Через рот, медленно, чтобы воздух выходил тонкой струйкой. Вдох. Выдох. Вдох.

Она не знала, сколько дней прошло. Счёт дней потерялся где-то между первой пыткой мага и второй. Но она поняла одно: если она не найдёт способ сохранить рассудок — она сойдёт с ума. Поэтому она придумала медитацию. Не ту, которой учат люди — свою, волчью, когда ты закрываешь глаза и уходишь внутрь себя, туда, где даже серебряные цепи не могут добраться.

Сначала было темно. Потом появились цвета. Серый, синий, зелёный — краски, которые она не видела в своей бетонной клетке. Потом — звуки. Шум ветра, треск сучьев, далёкий крик птицы.

Сольми шла по знакомой тропе.

Горы Канвондо распахнулись перед ней — такие, какими она запомнила их в детстве. Заснеженные вершины, покрытые вековыми соснами, скалистые ущелья, где ветер выл, как голодный зверь, и горные ручьи, вода в которых была холоднее льда. Здесь пахло хвоей, свободой и чем-то ещё — тем, что она потеряла три года назад. Домом.

Тропа вилась между камней, поднималась всё выше, туда, где облака цеплялись за верхушки деревьев. Сольми знала эту тропу. Она ходила по ней сотни раз — маленькой девочкой, держась за руку отца.

— Смотри, Сольми, — говорил он, показывая на долину внизу. — Это наша земля. Каждый камень, каждое дерево, каждая травинка — наши. Потому что мы готовы за них умереть.

— А я? — спрашивала она. — Я готова умереть?

— Нет, — отец смеялся. — Ты готова жить. Это труднее.

Они шли дальше, к маленькой хижине, спрятанной в скалах. Хижина появилась из тумана — старая, деревянная, с покосившейся крышей и крошечным окошком, выходящим на восток. Здесь они часто останавливались на ночлег. Отец разжигал печь, мать доставала припасы — хлеб, сыр, травяной чай, а Сольми забиралась на старый диван и слушала, как за окном шумит лес.

— В этой хижине, — сказал однажды отец, когда они остались вдвоём, — я спрятал кое-что. Для тебя.

— Что? — спросила Сольми, подпрыгивая на диване.

— Когда вырастешь — узнаешь. Когда станешь достаточно сильной, чтобы этим пользоваться. Ты обязательно должна вернуться сюда, Сольми. Обещай мне.

— Обещаю, — сказала она тогда, не понимая, о чём речь.

Отец поцеловал её в лоб и добавил тихо, почти шёпотом:

— И помни: ты умеешь больше, чем думаешь. Не только печь. Твоя трансформация — не как у других. Ты можешь менять не только тело. Ты можешь менять форму. Частично. Выборочно. Оставлять руки человеческими, а ноги — волчьими. Или наоборот. Никто другой из оборотней так не умеет. Это дар камня. Или проклятие. Но он — твой.

— Папа, а другие узнают об этой хижине? — спросила маленькая Сольми.

— Нет, — отец серьёзно посмотрел на неё. — Это наш секрет. Только ты, я и мама. Никто не должен знать об этом месте. Когда придёт время — ты вспомнишь. А до тех пор — забудь. Так безопаснее.

Она кивнула и действительно забыла. До сегодняшнего дня.

Сольми открыла глаза. Медитация схлынула, оставив после себя солёный привкус слёз. Она плакала — не от боли, не от страха, а от тоски. По отцу, который шептал ей секреты на ночь. По матери, чьи руки пахли хлебом и мёдом. По горам Канвондо, где каждый камень знал её имя. По домику в скалах, о котором никто, кроме неё, не знал.

— Я вернусь, — прошептала она в пустоту камеры. — Папа, я вернусь в хижину. Я заберу то, что ты для меня оставил. Я обещаю.

Слёзы текли по щекам, капали на бетонный пол, впитывались в пыль. Сольми не вытирала их. Пусть текут. Пусть помнят. Она не забудет. Она никогда больше не забудет, кто она и откуда.

Камень внутри неё засветился чуть ярче. Или просто показалось.

Лагерь в горах за Пусаном

Тэхён сидел на камне у края лагеря и смотрел на пустой домик, где они с Сольми прожили месяц. Её вещи — скалка, кинжал, баночки с травами — лежали нетронутыми. Дед Кан предложил убрать их, чтобы не бередить душу, но Тэхён запретил.

— Она вернётся, — сказал он. — Всё останется как есть.

Но внутри он не был так уверен.

Прошло пять дней с момента похищения. Пять дней он обшаривал окрестности, брал след, допрашивал ищеек, которых удалось поймать. Ничего. Маги клана Пэк стёрли все улики — запахи, отпечатки, даже саму память о том, в каком направлении уехали похитители.

— Мы не можем ждать вечно, — сказала Мина, садясь рядом. Она выглядела уставшей — под глазами круги, плечи опущены. — Тэхён, я понимаю, что ты чувствуешь. Но если мы бросим всех на поиски — клан Пэк придёт и убьёт тех, кто останется.

— Я знаю, — ответил он глухо. — Я знаю, Мина.

— Тогда что ты предлагаешь?

Тэхён поднял голову. Его глаза горели — не янтарным светом, как обычно, а мрачным, тяжёлым огнём.

— Нам нужна помощь, — сказал он. — Нас пятьдесят три волка. Против целого клана Пэк, у которого сотни бойцов, маги, артефакты и неизвестно где расположенная крепость. В одиночку мы даже не приблизимся к ней.

— Ты предлагаешь сдаться?

— Я предлагаю искать союзников.

Мина нахмурилась.

— Каких союзников? Те стаи, что не уничтожены кланом Пэк, либо платят им дань, либо прячутся так глубоко, что их не найти.

— Есть две категории, — сказал Тэхён, загибая пальцы. — Первая: оборотни-одиночки. Те, кто не вписался ни в одну стаю. Изгои, беглецы, преступники — те, кому нечего терять. Они ненавидят клан Пэк так же сильно, как мы.

— А вторая?

— Враги Чон Пэка, — Тэхён посмотрел ей прямо в глаза. — Не только оборотни. Люди, кланы, группировки, которым клан Пэк перешёл дорогу. Те, кто потерял из-за него территории, деньги, власть. Враг моего врага — мой друг. Старое правило, но оно работает.

— Ты хочешь объединиться с людьми? — Мина приподняла бровь. — Оборотни и люди — мы всегда были по разные стороны.

— Война меняет правила, — ответил Тэхён. — Если у человека убили семью по приказу Чон Пэка, ему всё равно, кто протянет руку помощи — волк, кошка или птица. Главное, чтобы эта рука была с оружием.

Он встал, отряхнул штаны.

— Я знаю одного одинокого волка. Он живёт в старом тоннеле метро в