Месть Даники - М Кей Нуар

— Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Даника, проводя хлыстом вниз по моей спине и вокруг, нежно постукивая кожаным концом по кончику моего члена. Мои колени подгибаются, но связанные запястья не дают мне упасть.

— Да... Мисс, — выдыхаю я, с трудом выговаривая простые слова.

— Такой вежливый мальчик, я люблю вежливых мальчиков... Я хочу, чтобы ты кончил для меня, дорогой, кончил прямо на этот крест. Ты готов? — спрашивает она, и я соглашаюсь на жестокую пытку, которая, как я знаю, последует.

— Я готов, Мисс... Пожалуйста, — умоляю я.

Я почти не чувствую, как пробка в заднице снова начинает жужжать, потому что через секунду болезненный удар с безупречной точностью обрушивается на мою задницу. Это жжёт! Так чертовски жжёт. Боль ослепительна.

Я в другом мире, когда обрушивается второй удар. Мои нервные окончания полностью затапливает, когда боль и удовольствие смешиваются в единой ярости чувства.

— Я не могу... — Я пытаюсь сказать ей, что вот-вот кончу, но я не в состоянии даже закончить предложение.

Через несколько секунд мой неизбежный оргазм взрывается, густая накопившаяся сперма разливается по моему животу, по кресту. Каждое нервное окончание в моей заднице горит!

Но Даника не останавливается, нет, пробка продолжает вибрировать, когда следующий удар хлыста обрушивается на мою задницу. Я знаю, что она разорвала кожу.

И всё же я молчу, не произнося стоп-слова. Я хочу ещё. Хочу всё. Я заслужил это наказание.

Ослепляющая боль полностью вытесняет все мысли. На мгновение наступает абсолютное, безмятежное блаженство. Я не чувствую ни следующего удара, ни всех последующих. Не замечаю я и того, как вибрация пробки наконец прекращается.

— Ты истекаешь кровью, — говорит Даника спустя неопределимое время. Я слышу беспокойство в её голосе.

—...нормально, — выдыхаю я, слово тяжело в горле. Я не звучу нормально.

— Довольно! Аллегро, — она сама произносит моё стоп-слово, опуская хлыст. Он со стуком падает на пол, но звук кажется далёким. — Ты никогда не пользуешься своим стоп-словом. — Я знаю, что она неодобрительно качает головой. Она больше не использует учительский голос, сцена окончена.

Я ничего не говорю, просто падаю на пол, когда она отпускает мои запястья и лодыжки.

— Мой глупый мальчик... Посмотри, во что ты превратился. — Голос Даники спокоен, ласков, тёплый.

Я ничего не говорю; я не уверен, что могу.

Мир наконец-то тих.

Глава седьмая

Последующий уход

Даника

С большим трудом я притягиваю спящее тело Данте ближе к себе, накидывая его на себя, как тяжёлое одеяло из мышц и татуировок. Я люблю, как его кожа чувствуется рядом с моей — его свежая, обнажённая кожа. Если бы мир позволил, я осталась бы так навсегда, наблюдая, как он спит.

Мой. Наконец-то мой. Но больше того, я — его. Данте не просто хочет, чтобы я была рядом, оннуждается во мне. У меня наконец-то есть тот, кто поклоняется мне как Королеве, которой я никогда не знала, что заслуживаю быть.

Для всего остального мира я никто, но для Данте — я всё. И нет ничего, чем я предпочла бы быть, кроме как всем для Данте. Как бы сильно он ни был моим сабмиссивом, именно я чувствую себя полностью принадлежащей. Принадлежащей его желанию ко мне, его потребности сделать меня счастливой. Вот что значит наконец-то чувствовать себя удовлетворённой?

Данте бормочет во сне, зарываясь лицом глубже в мою грудь. Какие красивые маленькие звуки он иногда издаёт.

Почти рассеянно я глажу его волосы, оставляя нежный поцелуй на его лбу. Бедный мальчик, такой измученный. Я не могу винить его. Его тело сегодня многое вынесло. Я доверяю ему, что он даст мне знать, когда с него хватит, но иногда я волнуюсь, что он даже не знает своих собственных пределов. Он так привыкпросто терпеть, что бы ни случилось; выдерживать.

Сначала мне было жаль наказывать Данте, причинять ему боль. Я не могла понять привлекательности того, чтобы кто-то по обоюдному согласию (и с любовью) избивал тебя. Но теперь я знаю, почему он этого хочет — потребность искупить свои грехи, освободиться от чувства вины, принять наказание и получить отпущение грехов. В отличие от множества других сокрушительных тайн, которые он тащит за собой из прошлого, — вещей, за которые он никогда не простит ни себя, ни других.

Всякий раз, когда я думаю о том, какой, должно быть, была жизнь Данте раньше, я просто хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь его обнял. Много обнимал.

В нём сейчас так много тьмы, так много затвердевшей боли, толстые уродливые шрамы на тех частях себя, которые он потерял, которые были отняты у него силой. Тьму уже не успокоить объятиями. По крайней мере, нетолько объятиями. Нет, тьму нужно вытаскивать из тела Данте, как нить боли, которая распускается все больше, чем сильнее тянешь.

Я чувствую себя безнадёжной перед лицом боли Данте, той разбитости, которую он охраняет, как семейную реликвию, которая уже никому не дорога, но которую нужно оберегать всегда. Я ничего не могу сделать, чтобы отменить ту боль, которую он пережил. Но я могу дать ему возможность контролировать свою боль сейчас, даже если это другая боль, физическая... Одним словом он может остановить это.

Если бы он только, чёрт возьми, использовал это слово, когда оно нужно. В его власти определять свои собственные пределы, я знаю, но мне пришлось остановить сцену; я не могла вынести реального ущерба — даже случайного.

Раньше, после того как я помогла ему слезть с креста, мы просто лежали на полу некоторое время. Данте тяжело дышал, всё ещё потерянный где-то в подпространстве. Давая ему необходимое пространство, я просто держала его за руку, ожидая, когда он вернётся ко мне в своём темпе.

Когда он наконец нашёл дорогу обратно ко мне, я помогла его измученному телу подняться с пола и встать под горячий душ. Данте вздрогнул, когда вода коснулась его свежих порезов. Боль вспыхнула на его лице, но лишь на мгновение, прежде чем он снова подавил её. Что ему пришлось вынести в своей жизни...

Мой непосредственный инстинкт всегда был пытаться облегчить его боль. Я ненавидела видеть его раненым. Но это была не физическая боль, от которой ему нужно было спасение — чем ближе мы становились, тем больше я это понимала.

Сейчас, внимательно изучая его, я смотрю на спящего великана рядом со мной, его рука обвивает мою талию, крепко держа меня. Он выглядит таким мирным, таким довольным; тёмное облако, которое обычно морщит его лоб и сжимает челюсть, нигде не