Желанная варвара - Руби Диксон

— Пойдем, — говорит он и протягивает мне руку. — Мы пойдем бок о бок, за руку, и ты сможешь задавать мне вопросы о моем мире.

Я прикусываю губу и колеблюсь, потому что держаться за руки кажется чем-то вроде обязательства, особенно когда ты нашла отклик у парня. Но выражение лица Золайи говорит мне, что бояться нечего. Я должна кому-то доверять, поэтому я беру его за руку.

Я тут же вздыхаю.

— Ты такой теплый. — Я обхватываю его другой рукой, держа его ладонь, согревающую пространство, между своими замерзшими ладонями. Теперь, когда у меня есть вошь, мне в целом теплее… но это не значит, что здесь умеренный климат. Это больше похоже на переход от антарктической зимы к зиме в любом другом месте. Это не значит, что там тепло.

Он замирает, и синева на его лице, кажется, становится еще синее. Он прочищает горло и отворачивается, и я вижу, что он поправляет набедренную повязку спереди. Ой. Но его рука остается в моей, и он сжимает мои пальцы. От этого легкого пожатия по моему телу пробегает теплая волна, и я понимаю, что не хочу отпускать его руку. Дело даже не в тепле… это человеческий контакт.

Ну, в некотором роде человеческий.

— Я сделаю тебе перчатки сегодня вечером, — обещает он мне. — Когда мы доберемся до пещеры Старейшин и посадим тебя погреться у костра. Это будет здорово, да?

— Конечно. — Это лучше, чем оставаться здесь, рядом с большим полузамерзшим мертвым зверем.

Он снова сжимает мою руку, а затем указывает на расстояние.

— Пойдем.

Я смотрю на остальных вокруг нас, все еще готовясь. Несколько воинов одевают других свободных женщин и укрывают их мехами, чтобы защитить их, но никто из них не получает такого индивидуального внимания, какое я получаю от Золайи. Это потому, что теперь он моя пара, напоминаю я себе. Не потому, что меня выделяют как проблему. Я надеюсь.

— Нам нужно подождать остальных? — я спрашиваю.

Золай качает головой, его длинные волосы развеваются на ветру. Я с ног до головы закутана в меха, а на нем почти ничего нет, но, похоже, его это не беспокоит.

— Они знают дорогу. Они не отстанут. — Он делает шаг вперед, а затем наблюдает за мной. — Осторожно, выбирай шаги. В некоторых местах снег становится глубоким и можно подвернуть лодыжку.

О боже. Теперь у меня есть новый повод для беспокойства. Я крепко сжимаю его руку.

— Все будет хорошо, — успокаивает он меня, пока мы идем. Я осознаю, что сжимаю его руку мертвой хваткой, пробираясь сквозь снег. Каждый шаг дается с трудом, и мне хочется свернуться калачиком и заплакать. Вот только ты и так слишком часто это делаешь, — напоминает мне противный голос в моей голове. — И ты же не хочешь, чтобы они возненавидели тебя еще больше, чем уже ненавидят.

Я чувствую, как мое беспокойство возвращается, как прилив. Я сосредотачиваюсь на ходьбе, на том, чтобы не споткнуться и не подвернуть лодыжку, потому что не хочу, чтобы другие ненавидели меня.

Больше всего я не хочу, чтобы Золай ненавидел меня.

Моя вошь мурлычет и вибрирует во время ходьбы и чувствует себя почти такой же обезумевшей, как и я. Моя рука в руке Золайи потная, но он не жалуется.

— Прости, — говорю я ему, пробираясь по глубокому снегу.

Он удивленно смотрит на меня.

— Ты извиняешься? Почему?

— Потому что я слабая, — выпаливаю я. — И я много плачу. И другие меня не любят. И…

Золай шикает на меня, слегка сжимая мою руку.

— Не нужно извиняться. Ты не сделала ничего плохого.

— Ну да, — говорю я ему, и тут из моего горла вырывается звук, похожий то ли на смех, то ли на рыдание, то ли на то и другое сразу.

— Все будет хорошо, я обещаю, — говорит он своим мягким, насыщенным голосом, в котором я могла бы потеряться. Его большой палец лениво поглаживает тыльную сторону моей ладони, и по какой-то причине ощущение его кожи на моей, кажется, помогает.

— Ты такой мягкий, — выпаливаю я и понимаю, что снова плачу, когда мои ресницы начинают слипаться ото льда. Черт возьми. Теперь я чувствую, что плачу не меньше, чем дышу. Глупое беспокойство. Я так это ненавижу. Я бы хотела, чтобы я перестала. Я бы хотела быть сильной и храброй, как Джорджи. Я бы хотела, чтобы Золай нашел себе кого-нибудь другого, и от этого у меня еще сильнее сводит живот, потому что я отчаянно хочу, чтобы я нравилась ему больше, чем все остальные.

— Мягкий? — Он удивленно смотрит на меня и усмехается. — Охотнику нечасто говорят такое. — Его губы кривятся в усмешке. — Но поскольку это говорит моя симпатичная пара, я приму это как комплимент.

— Твоя кожа, — уточняю я, и мои щеки горят, несмотря на то, что я волочу ноги по снегу. Каждый шаг кажется зыбучим песком. Мне уже по колено, и идти приходится медленно, но я не хочу сдаваться. Я не хочу, чтобы он думал, что я слабая и безвольная. — Твоя кожа на ощупь как замша. Это самое мягкое, что я когда-либо чувствовала.

— Ты хочешь почувствовать это еще сильнее?

— Нет! — я быстро выпаливаю.

Он запрокидывает голову и смеется, и я понимаю, что он дразнит меня. Мой неуверенный смех присоединяется к его.

— Я дразню тебя, — говорит Золай, посмеиваясь. — Я не жду, что ты прикоснешься ко мне. Этого достаточно. — И он указывает на наши руки. При этом его вошь издает настойчивый звук, а моя поет еще громче, как будто это соревнование.

— Мне сказали… — я шмыгаю носом и пытаюсь придумать, как бы это выразить. — Мне сказали, что, э-э, вши так не работают. — Я делаю шаг вперед, и одна нога проваливается глубоко, и я вскрикиваю, проваливаясь в снег по пояс.

— Это не так работает, — соглашается он и вытаскивает меня из снега, беря за другую руку и помогая мне сделать несколько шагов вперед, пока колено снова не окажется на удобной (ха) высоте. — Но ничто не запрещает нам быть друзьями до того, как мы станем супругами. Наши кхаи приняли решение. Мы должны дать себе время, чтобы остальные части нашего тела могли прийти в себя.

Когда он говорит это таким тоном, это звучит так разумно. Практично. Я киваю, тяжело дыша.

— Я просто… — я замолкаю на полуслове. Хотела бы я, чтобы он нашел себе кого-нибудь получше?