Сдавайся Капитан, это Любовь - Ольга Дашкова

кеды. Зарядила телефон до ста процентов, взяла штатив, закинула маленькую сумку через плечо. Антон стоял у крыльца и смотрел с видом человека, который уже собрался.

— Нет, — сказала ему.

Он не шелохнулся.

— Антон, ты остаешься. После прошлого раза у тебя условно-досрочный режим. Шаг вправо, шаг влево — докладываю маме, а там уже по обстоятельствам — или в суп, или на котлеты.

Антон переступил с лапы на лапу. Потом демонстративно посмотрел в сторону пруда.

— Именно, — подтвердила я и пошла за Дмитрием.

Он обнаружился на своем участке и, разумеется, что-то делал. Прибивал что-то к сараю с таким видом, словно День деревни стоит в списке задач на строчке «при наличии свободного времени», а свободного времени нет.

— Ты идешь? — спросила.

— Куда?

— На праздник. Баба Клава сказала — завтра День деревни. Завтра наступило.

— Я слышал.

— И?

— У меня есть дела.

Поставила штатив на землю, сняла очки и посмотрела на него с таким выражением, каким смотрят на человека, который сам себя загнал в угол и еще не понял этого.

— Дмитрий. Ты в отпуске в деревне. Деревня делает праздник. Ты — единственный человек, который в этот момент прибивает доску к сараю. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Нормально выглядит.

— Как диагноз выглядит, — надела очки обратно. — Слушай, а ты вообще умеешь просто гулять? Без цели, без пункта в списке?

— Это не то же самое, что смотреть на звезды без фонарика?

Это был удар. Удар точный, с памятью, я оценила.

— На этот раз крапивы не обещаю, — сказала. — Хотя за бабу Клаву не поручусь. И вообще, я не поняла, тебе слабо?

— В смысле?

— В прямом. Слабо пойти со мной на праздник и попытаться сделать довольное выражение лица?

Он помолчал секунду, потом положил молоток.

— Дай десять минут.

Дмитрий вышел через пятнадцать, что он там так долго делал, я не знаю. Он был в той же самой белой рубашке с закатанными рукавами, которая была на свадьбе отца, и в джинсах.

Я остановилась. Джинсы?

На Дмитрии Бурове были джинсы. Обычные, темно-синие, хорошо сидящие. Это было как увидеть статую с бокалом шампанского, технически возможно, но требует осмысления.

— Джинсов я у тебя еще не видела.

— Они у меня есть.

— Я думала, военные их не носят. Не по уставу.

— В отпуске можно.

— А веселиться нельзя? Логика железная.

— Можно.

Он сказал это коротко, и в этой краткости была такая совершенно невоенная легкость, что я на секунду сбилась с ритма. Потом надвинула панамку и пошла вперед.

До площади идти было минут семь. Деревня уже гудела, мы услышали ее еще за поворотом. Гармонь, смех, чей-то голос в микрофон с периодическим «раз-раз, проверка».

Над магазином висела самодельная растяжка из цветных флажков, у остановки стояли столы с домашними заготовками, вареньем, медом, вязаными изделиями и еще чем-то неопределенным, но явно ручной работы.

Я включила прямой эфир немедленно.

— Всем привет! Я в деревне Комарово, тут День деревни, и это, кажется, лучшее место на земле прямо сейчас. Смотрите, какая красота!

Развернула телефон на площадь: столы, флажки, бабушка в кокошнике продает пирожки, дед с баяном уже наяривает что-то лихое, дети с мороженым носятся между взрослыми.

Дмитрий шел рядом и молчал. Это было его обычное состояние, но сейчас молчание было другим, не закрытым, а просто тихим. Он смотрел на площадь так, словно давно не видел чего-то подобного. Или вообще такого не видел никогда.

— А это мой сосед, — сказала в камеру и развернула телефон на него.

Дмитрий посмотрел сурово, ну, на то он и пограничник, чтобы так на всех смотреть.

— Привет, — сказал он в камеру.

В комментариях немедленно полетело: «кто это?», «красавчик», «он военный?», «замуж», «Ника, не упусти».

— Военный, — подтвердила. — Капитан. В отпуске. Первый раз на деревенском празднике за всю сознательную жизнь. Считайте, я в этом плане лишила его девственности.

— Это неправда, — сказал он.

— Сколько лет назад был последний раз?

Пауза.

— Неважно, — сказал.

Я засмеялась и выключила трансляцию.

Мы ходили по ярмарке. Я снимала все подряд: расписные деревянные ложки, баночки с вареньем пяти видов, плетеные корзины, бабу Зину, которая продавала вязаные носки, словно это была последняя коллекция Gucci.

Дмитрий шел рядом, иногда останавливался, один раз купил банку меда у Петьки и долго читал этикетку с таким серьезным лицом, что Петька явно занервничал.

— Нормальный мед? — спросил Петька.

— Хороший, — сказал Дмитрий.

Петька расцвел.

Частушки начались около трех. Дед с баяном переключился на народный репертуар, и на маленькой деревянной сцене у магазина выстроилась очередь желающих. Баба Клава, разумеется, была в первых рядах.

Она пела про Никитича. Никитич стоял в толпе с кружкой кваса и делал вид, что это не про него. Потом объявили конкурсы.

Ведущий — молодой парень из районного дома культуры с микрофоном и энтузиазмом человека, которому хорошо заплатили, — прочитал список участников. Мы с Дмитрием обнаружились в третьем пункте.

— Конкурс «Яблочко»! — объявил ведущий. — Участники зажимают яблоко между лбами и должны донести его до финиша, не уронив и не помогая руками. Победитель получает приз от Петьки — ведро медовухи!

Публика одобрительно загудела. Дмитрий посмотрел на меня.

— Яблоко между лбами, — повторил он тихо.

— Я слышала.

— Это означает близкий контакт.

— Это означает ведро медовухи.

— Тебе нужно ведро медовухи?

— Мне нужно выиграть.

Нас вывели на старт вместе с тремя другими парами. Ведущий вложил большое твердое яблоко между нашими лбами. Мы наклонились навстречу друг другу, и я оказалась очень близко.

Ближе, чем у пруда. Ближе, чем в летней кухне. Я видела отдельные серебристые нити в его темных волосах. Видела длинные ресницы, что несправедливо для мужчины с таким количеством правил.