Божественная судьба - Морган Би Ли

потоком слов так быстро, что я едва их улавливаю. — Я всегда хотела пятерых детей, малышей и все такое, но теперь, когда у меня в животе растет маленький гоблин, я очень взволнована, но в то же время это чертовски страшно — а вдруг этот ребенок пойдет в меня? Я не много помню, но из рассказов и своих старых дневников знаю, что в детстве я была такой бунтаркой, доставляла родителям столько стресса, и если этот милый маленький гоблин будет делать то же самое с нами, когда вылезет из моей духовки…

О, боги мои. Я задыхаюсь, просто слушая ее.

Когда я неловко протягиваю руку, чтобы погладить ее по голове в знак утешения, шквал безумной паники Кензи утихает.

— Вау. Ладно, полный крах предотвращен. Что бы ты ни сделала, это помогает. Я собираюсь заставить тебя держать моего ребенка все время, когда он будет плакать, потому что ты его успокоишь, а я понятия не имею, как успокоить ребенка. Или поменять подгузник. Или заниматься другими детскими делами. О боги, мне придется прочитать так много книг по воспитанию, а я ненавижу читать. Может быть, я просто пропущу книги, и тогда мой маленький гоблин вырастет недисциплинированным и диким и…

Феликс мягко отстраняет Кензи от меня, поскольку знает, что я самый неподходящий человек, способный утешить кого-либо, когда-либо, по любой причине. Заклинатель обнимает Кензи и целует ее в щеку, улыбаясь ей. Я не видела, чтобы он часто улыбался, или, может быть, вообще когда-либо, но это просто напоминание о том, как сильно он изменился в мире смертных.

— Наш маленький гоблин, как ты выразилась, будет идеальным. Особенно если он будет похож на тебя.

Это только заставляет львицу-оборотня плакать сильнее. Ее квинтет собирается вокруг, пытаясь утешить свою беременную хранительницу.

— Это настоящий ад, когда тебя нет рядом, Подснежник, — Говорит Эверетт только мне через связь. — Скажи Кензи, чтобы она взяла билет и встала в очередь, а потом тащи свою задницу ко мне, чтобы я снова мог дышать.

— Такой нуждающийся, — дразню я.

— Ты ни хрена не представляешь.

Решив, что поговорю с Кензи позже, я даю квинтету Бэрд немного пространства и тихо удаляюсь. Крипт быстро материализуется рядом со мной, ухмыляясь.

— Я упоминал, как забавно наблюдать, как ты рядом с кем-то плачущим, дорогая?

— У них с лиц течет. И что черт возьми, мне с этим делать? — Я указываю, содрогаясь.

Он смеется надо мной, прежде чем протянуть мне что-то в своих руках. Я понимаю, что это перчатки. Пара моих любимых перчаток, которые, как я думала, я потеряла во время бегства. И хотя вероятность того, что кто-нибудь окажется настолько глуп, чтобы тронуть меня пальцем, невелика, ношение перчаток просто помогает мне чувствовать себя в безопасности.

Это психологическое утешение, которого до этого момента мне так не хватало.

Я смотрю на него, принимая этот продуманный жест. — Как будто я и так недостаточно одержима тобой, — я дразню только его через связь.

Его юмор улетучивается, когда он бросает на меня самый пристальный взгляд. — Теперь ты меня простишь?

Нет. Не прощу.

Во всяком случае, каждый раз, когда я вспоминаю, что его время здесь ограничено, мне становится еще больнее.

Я натягиваю перчатки, когда мы, наконец, направляемся к двойным дверям.

— Я так чертовски рад за них, — говорит Бэйлфайр, идя в ногу с нами. — Этот ребенок будет чертовски избалован — особенно потому, что у него будет самая крутая тетя во всем мире.

— Не думаю, что у Кензи есть братья и сестры.

— Ты, Бу, — ухмыляется он. — Я говорю о тебе.

— О.

Есть одна мысль.

Меня не было рядом, когда Кензи была связана со своим квинтетом и ее проклятие было снято, но если мне удастся свергнуть Амадея и исправить мир, я ни за что на свете не пропущу это. Практически все, что я знаю о младенцах, — это то, как они устроены, тот факт, что они необычайно хрупкие и что они много плачут.

Но все же. Я быстро учусь. Бэйлфайр прав — пока я не уроню малыша, возможно, Кензи позволит мне быть частью жизни ее ребенка.

Когда мы проходим через двойные двери, я осознаю, насколько переполнен этот длинный, просторный зал собравшимися реформистами. Они все болтают и громко переговариваются друг с другом. Эверетт стоит в конце комнаты рядом с Сайласом, пока они оба тихо беседуют с Бриджид Децимус и парой других Реформистов.

Кроме того, здесь довольно много призраков. Я наблюдаю, как голубоволосая молодая женщина-призрак притворяется, что целует одну из ничего не подозревающих представительниц женского пола.

Я удивлена, скольких людей я здесь узнаю.

Моника, эмпат-жопокастер, здесь с парой участников своего квинтета. Как и профессор Кроули, один из моих бывших профессоров, который, по-видимому, пережил хаотичное разрушение «Университета Эвербаунд». В другом конце комнаты Амелия Ликудис болтает с Харлоу Картер и несколькими серьезными на вид бывшими наемниками, которых я уверена, что видела раньше.

Есть еще больше Реформистов, которых я не знаю. Это такое переполненное, хаотичное пространство, но, по крайней мере, это означает, что не все еще пялятся на меня. Когда Бэйлфайр, Крипт и я проходим мимо небольшой группы Реформистов, одетых в боевое снаряжение, один из них замечает нас и спешит к нам. Он выглядит примерно моего возраста, с темной кожей, выгоревшими волосами и легкой, ослепительной белозубой улыбкой.

— Наконец-то! Мэйвен Оукли. Черт возьми, ты гораздо более сногсшибательна, чем мне все время говорили. Гораздо лучше вживую, чем на всех тех фотографиях, которые я постоянно вижу в новостях. Приятно наконец-то познакомиться с тобой, но я надеюсь, что это не единственное удовольствие, которое мы разделим вместе, — усмехается он, беря меня за руку, словно для пожатия.

Крипт хватает его за руку и сильно выкручивает ее, пока что-то не ломается, заставляя незнакомца взвизгнуть от боли. Принц Кошмаров сохраняет обманчиво спокойный голос. — Как один инкуб другому, я предупреждаю тебя, что сдеру с тебя кожу заживо и скормлю твои гниющие внутренности огонькам, если ты когда-нибудь еще попытаешься прикоснуться к моей музе.

Когда Крипт отпускает незнакомца, он быстро избавляется от боли в заживающей руке и смотрит на меня несколько неловко. — Черт. Муза? Окей, очевидно, что в вашем квинтете далеко не такие платонические отношения, как мне сказал друг. Действительно сожалею об этом. Я Коллинз.

— Парень с оргий, — вспоминаю я.

Он вздыхает, как будто ему постоянно это говорят. — Я имею в виду. Теперь я капитан с высшими наградами, ведущий войска против худших атак призраков в Южной Америке,