Порочное море - Джордан Стефани Грей

Я крепче сжимаю её руку. Мои крылья сами собой подаются вперёд, пытаясь укрыть её, успокоить, защитить. Это не помогает. Я знаю, что это не помогает. Но здесь, шагая по бесконечному, неизменному коридору, я чувствую себя до одури беспомощным. Ни дверей. Ни поворотов. Только проклятые камни под ногами и стены, сжимающиеся вокруг нас всё плотнее.

— Ну и декорации, — бормочу я, пиная попавшийся под ноги камушек. — Чувствую себя так, словно стою на дне гигантского аквариума.

Зефира не оборачивается, и она не смеётся. А мне так отчаянно, до боли хочется, чтобы она снова рассмеялась.

— Это не камни, — глухо роняет она. — Это кости, растертые в крошево. — Пауза. Тяжёлый вздох. — Кости предателей.

Я опускаю взгляд, не в силах в этой темноте отличить костяную крошку от обычного гравия. Боги. Она была заперта здесь восемь лет. Почти три тысячи дней. Я рассматриваю её со спины, от макушки до кончиков пальцев. Золотистая кожа, веснушки и выверенные, осторожные шаги.

— Ты хочешь поговорить об этом?

Она отвечает не сразу. Мы делаем ещё несколько шагов, прежде чем она наконец произносит:

— И что ты хочешь от меня услышать? Я хочу уйти. Я не хочу здесь находиться. — Её голос дрожит от сдерживаемых слёз, и мне нестерпимо, чертовски не хватает нашей связи, чтобы почувствовать это. Чтобы разделить её боль. — Я пытаюсь быть сильной. Правда пытаюсь, но я… я никогда не была достаточно сильной для этого места, — на последнем слове её голос срывается, и я не выдерживаю.

Я делаю резкий шаг вперёд, прижимая её к своей груди. Заключая в объятия.

— Ты сильная. Ты сильнее всех, кого я когда-либо встречал в своей жизни. — Я прижимаюсь губами к её лбу, к линии роста волос, к щекам, покрытым веснушками.

— Я чувствую себя ребёнком, — шепчет она, утыкаясь лицом в мою броню и крепко обхватывая меня руками. — Чувствую себя так, словно никогда и не уходила отсюда. Может, последние полгода были просто сном? Может, я никогда не сбегала?

— Это не было сном. И этот кошмар не навсегда. Мы уйдём отсюда. Я обещаю тебе — клянусь своей жизнью — я вытащу тебя, Зефира из Силь. Ты чувствуешь это? — Я поднимаю нашу сцепленную ладонь между нами. — Это реально. Я реален, ты реальна, и мы здесь вместе.

Она поднимает на меня глаза. Мои белые перья мягко касаются её щеки, и когда наши взгляды встречаются, боль в её бирюзовых глазах окончательно разбивает то, что осталось от моего сердца. Она невероятно сильная и одновременно такая ранимая, что… Магия в моей груди начинает рокотать. Она бьётся изнутри, требуя выхода. Отчаянно стремясь всё исправить. Спасти её.

— Я обещаю. Я вытащу тебя отсюда.

Она улыбается. Слишком слабо. Слишком печально.

— Я верю тебе, Арион.

Она мягко отстраняется и молча продолжает путь. Я иду вровень с ней, силой заставляя нас держаться плечом к плечу, хотя узкий коридор явно против этого. Стены словно давят сильнее. Но мне глубоко похрен. Я не отойду от неё ни на шаг. Я не позволю ей проходить через этот ад в одиночку.

Проходят минуты. Мог пройти и час.

Вокруг лишь темнота, хрупкий хруст костей под сапогами и прерывистое дыхание Зефиры, как вдруг…

Музыка.

Наконец-то тишину нарушает что-то, кроме нашего собственного нервного дыхания. До нас доносятся далёкие, едва различимые ноты — призрачный мотив, эхом отдающийся от камней. Я перехватываю Зефиру за талию, резко притягивая к себе, и замираю, вглядываясь в стены. Ищу глазами новых стражей. Осматриваю пол и потолок.

— Стой, — шепчу я ей. — Это может быть засада. Магия во мне вскипает, пульсируя в груди, как второе сердце. Я делаю шаг вперёд. Пульсация усиливается. Ещё шаг. Магия бьётся ещё яростнее.

— Это не засада, — качает головой Зефира. — Это музыкальная шкатулка. И тебе очень, очень нужно её проигнорировать…

— Идём, — бросаю я, ведомый внутренним зовом собственной силы. Магия влечёт нас дальше, и вскоре мелодия становится плотнее, отчётливее. — Туда. — Впереди коридор раздваивается. Из восточной ниши вырываются потоки чистой магии — нежной, вкрадчивой, и теперь это далеко не эхо. Я знаю эту песню. Я уже слышал её раньше.

— Арион, остановись!

Но я почти не слышу Зефиру. Я слышу только музыку. Я иду на этот звук. Он завораживающий, пугающе знакомый и…

— Адрастус Стоун. — Глубокий, властный голос разрезает мелодию, и музыка мгновенно превращается в воспоминание. В моё воспоминание.

Пульс резко подскакивает, колени подгибаются, и коридор замка растворяется. Я… я оказываюсь в лачуге. В доме своего детства, с просевшей дырявой крышей, разбитыми окнами и заплесневелыми коврами. Тяжёлый кованый сапог с треском вышибает остатки входной двери, и маленький мальчик в ужасе забивается за обеденный стол, сколоченный из старого ящика. Я. Этот маленький испуганный мальчик — я сам.

— Адрастус! — мужчина — Фиараус Скар — вламывается внутрь. За его спиной стоят трое громил, а в руке покачивается тяжёлый молот. — Мне по горло надоело, что ты бегаешь от меня, и мне нужны мои монеты. Прямо сейчас. Либо ты отдаёшь долг, либо платишь проклятую цену.

Мой отец поднимается со стула. Моча струится по его ногам, пачкая штаны и ковёр. Я начинаю плакать, и все мужчины как один оборачиваются в мою сторону.

Фиараус Скар угрожающе бьёт молотом по ладони:

— Или ты, или твой щенок, Адрастус. Наше терпение лопнуло.

Я зажмуриваюсь, но не могу это остановить. Не могу помешать отцу сломаться. Не могу помешать Фиараусу замахнуться своим молотом. Не могу избавиться от тошнотворного запаха крови, костей и плоти, забивающего ноздри. Меня сейчас вывернет. Меня сейчас наизнанку вывернет, и… И где чернокнижники? Почему они не здесь? Почему они, чёрт возьми, не помогают?! Мой отец мёртв. Он мёртв, я вижу осколки его черепа, и кто-то должен за это заплатить…

— Арион. — Мягкий голос. Сладкий, чистый голос.

Зефира. Это голос Зефиры.

Но это неправильно. Ей не место здесь, в этой залитой кровью хижине. Ей вообще нельзя находиться рядом с этой… этой тьмой. Зефира — это свет, это красота, она моя. Она моя русалка, а я её чернокнижник.

Прохладная ладонь ложится на мою руку, и тонкие ноты музыкальной шкатулки вновь оплетают комнату. Я крупно вздрагиваю.

— Арион, — напевает этот сладкий голос. — Арион, это просто морок. Это твоё худшее воспоминание. Выбирайся из него. Слушай мой голос, не слушай музыку. Проснись.

Морок.

Худшее воспоминание.

Я часто-часто моргаю, и очертания лачуги начинают понемногу таять, пока сквозь пелену прошлого не проступают черты Зефиры. Она не там, в моём старом доме,